Диалектика князя начинала производить свое действие.
— Я пять дней не видала Алеши, — прибавила она.
— Все это он сам выдумал, сам и исполнил.
— Непременно так, — подтвердил князь, — но, несмотря на то, вся эта неожиданная его прозорливость, вся эта решимость, сознание долга, наконец вся эта благородная твердость — все это вследствие вашего влияния над ним.
Все это я окончательно сообразил и обдумал сейчас, едучи домой, а обдумав, вдруг ощутил в себе силу решиться.
Сватовство наше с домом графини разрушено и восстановиться не может; но если б и могло — ему не бывать уже более.
Что ж, если я сам убедился, что вы одна только можете составить его счастие, что вы — настоящий руководитель его, что вы уже положили начало его будущему счастью!
Я не скрыл от вас ничего, не скрываю и теперь; я очень люблю карьеры, деньги, знатность, даже чины; сознательно считаю многое из этого предрассудком, но люблю эти предрассудки и решительно не хочу попирать их.
Но есть обстоятельства, когда надо допустить и другие соображения, когда нельзя все мерить на одну мерку… Кроме того, я люблю моего сына горячо.
Одним словом, я пришел к заключению, что Алеша не должен разлучаться с вами, потому что без вас погибнет.
И признаться ли?
Я, может быть, целый месяц как решил это и только теперь сам узнал, что я решил справедливо.
Конечно, чтоб высказать вам все это, я бы мог посетить вас и завтра, а не беспокоить вас почти в полночь.
Но теперешняя поспешность моя, может быть, покажет вам, как горячо и, главное, как искренно я берусь за это дело.
Я не мальчик; я не мог бы в мои лета решиться на шаг необдуманный.
Когда я входил сюда, уже все было решено и обдумано.
Но я чувствую, что мне еще долго надо будет ждать, чтоб убедить вас вполне в моей искренности… Но к делу!
Объяснять ли мне теперь вам, зачем я пришел сюда?
Я пришел, чтоб исполнить мой долг перед вами и — торжественно, со всем беспредельным моим к вам уважением, прошу вас осчастливить моего сына и отдать ему вашу руку.
О, не считайте, что я явился как грозный отец, решившийся наконец простить моих детей и милостиво согласиться на их счастье.
Нет!
Нет!
Вы унизите меня, предположив во мне такие мысли.
Не сочтите тоже, что я был заранее уверен в вашем согласии, основываясь на том, чем вы пожертвовали для моего сына; опять нет!
Я первый скажу вслух, что он вас не стоит и… (он добр и чистосердечен) — он сам подтвердит это.
Но этого мало.
Меня влекло сюда, в такой час, не одно это… я пришел сюда… (и он почтительно и с некоторою торжественностью приподнялся с своего места) я пришел сюда для того, чтоб стать вашим другом!
Я знаю, я не имею на это ни малейшего права, напротив!
Но — позвольте мне заслужить это право!
Позвольте мне надеяться!
Почтительно наклонясь перед Наташей, он ждал ее ответа.
Все время, как он говорил, я пристально наблюдал его.
Он заметил это.
Проговорил он свою речь холодно, с некоторыми притязаниями на диалектику, а в иных местах даже с некоторою небрежностью.
Тон всей его речи даже иногда не соответствовал порыву, привлекшему его к нам в такой неурочный час для первого посещения и особенно при таких отношениях.
Некоторые выражения его были приметно выделаны, а в иных местах его длинной и странной своею длиннотою речи он как бы искусственно напускал на себя вид чудака, силящегося скрыть пробивающееся чувство под видом юмора, небрежности и шутки.
Но все это я сообразил потом; тогда же было другое дело.
Последние слова он проговорил так одушевленно, с таким чувством, с таким видом самого искреннего уважения к Наташе, что победил нас всех.
Даже что-то вроде слезы промелькнуло на его ресницах.
Благородное сердце Наташи было побеждено совершенно.
Она, вслед за ним, приподнялась со своего места и молча, в глубоком волнении протянула ему свою руку.
Он взял ее и нежно, с чувством поцеловал.
Алеша был вне себя от восторга.
— Что я говорил тебе, Наташа! — вскричал он.
— Ты не верила мне!
Ты не верила, что это благороднейший человек в мире!
Видишь, видишь сама!..
Он бросился к отцу и горячо обнял его.
Тот отвечал ему тем же, но поспешил сократить чувствительную сцену, как бы стыдясь выказать свои чувства.
— Довольно, — сказал он и взял свою шляпу, — я еду.