Кто вам сказал? — спросила она, быстро перебивая меня.
— Потому, мне казалось, твой дедушка не мог жить один, всеми оставленный.
Он был такой старый, слабый; вот я и думал, что кто-нибудь ходил к нему.
Возьми, вот твои книги.
Ты по ним учишься?
— Нет.
— Зачем же они тебе?
— Меня учил дедушка, когда я ходила к нему.
— А разве потом не ходила?
— Потом не ходила… я больна сделалась, — прибавила она, как бы оправдываясь.
— Что ж у тебя, семья, мать, отец?
Она вдруг нахмурила свои брови и даже с каким-то испугом взглянула на меня.
Потом потупилась, молча повернулась и тихо пошла из комнаты, не удостоив меня ответом, совершенно как вчера.
Я с изумлением провожал ее глазами.
Но она остановилась на пороге.
— Отчего он умер? — отрывисто спросила она, чуть-чуть оборотясь ко мне, совершенно с тем же жестом и движением, как и вчера, когда, тоже выходя и стоя лицом к дверям, спросила об Азорке.
Я подошел к ней и начал ей наскоро рассказывать.
Она молча и пытливо слушала, потупив голову и стоя ко мне спиной.
Я рассказал ей тоже, как старик, умирая, говорил про Шестую линию.
«Я и догадался, — прибавил я, — что там, верно, кто-нибудь живет из дорогих ему, оттого и ждал, что придут о нем наведаться.
Верно, он тебя любил, когда в последнюю минуту о тебе поминал».
— Нет, — прошептала она как бы невольно, — не любил.
Она была сильно взволнована.
Рассказывая, я нагибался к ней и заглядывал в ее лицо.
Я заметил, что она употребляла ужасные усилия подавить свое волнение, точно из гордости передо мной.
Она все больше и больше бледнела и крепко закусила свою нижнюю губу. Но особенно поразил меня странный стук ее сердца.
Оно стучало все сильнее и сильнее, так что, наконец, можно было слышать его за два, за три шага, как в аневризме.
Я думал, что она вдруг разразится слезами, как и вчера; но она преодолела себя.
— А где забор?
— Какой забор?
— Под которым он умер.
— Я тебе покажу его… когда выйдем.
Да, послушай, как тебя зовут?
— Не надо…
— Чего не надо?
— Не надо; ничего… никак не зовут, — отрывисто и как будто с досадой проговорила она и сделала движение уйти.
Я остановил ее.
— Подожди, странная ты девочка!
Ведь я тебе добра желаю; мне тебя жаль со вчерашнего дня, когда ты там в углу на лестнице плакала.
Я вспомнить об этом не могу… К тому же твой дедушка у меня на руках умер, и, верно, он об тебе вспоминал, когда про Шестую линию говорил, значит, как будто тебя мне на руки оставлял.
Он мне во сне снится… Вот и книжки я тебе сберег, а ты такая дикая, точно боишься меня.
Ты, верно, очень бедна и сиротка, может быть, на чужих руках; так или нет?
Я убеждал ее горячо и сам не знаю, чем влекла она меня так к себе.
В чувстве моем было еще что-то другое, кроме одной жалости.
Таинственность ли всей обстановки, впечатление ли, произведенное Смитом, фантастичность ли моего собственного настроения, — не знаю, но что-то непреодолимо влекло меня к ней.
Мои слова, казалось, ее тронули; она как-то странно поглядела на меня, но уж не сурово, а мягко и долго; потом опять потупилась как бы в раздумье.
— Елена, — вдруг прошептала она, неожиданно и чрезвычайно тихо.
— Это тебя зовут Елена?
— Да…
— Что же, ты будешь приходить ко мне?