— Нельзя… не знаю… приду, — прошептала она как бы в борьбе и раздумье.
В эту минуту вдруг где-то ударили стенные часы.
Она вздрогнула и, с невыразимой болезненной тоскою смотря на меня, прошептала: — Это который час?
— Должно быть, половина одиннадцатого.
Она вскрикнула от испуга.
— Господи! — проговорила она и вдруг бросилась бежать.
Но я остановил ее еще раз в сенях.
— Я тебя так не пущу, — сказал я.
— Чего ты боишься?
Ты опоздала?
— Да, да, я тихонько ушла!
Пустите!
Она будет бить меня! — закричала она, видимо проговорившись и вырываясь из моих рук.
— Слушай же и не рвись; тебе на Васильевский, и я туда же, в Тринадцатую линию.
Я тоже опоздал и хочу взять извозчика.
Хочешь со мной?
Я довезу.
Скорее, чем пешком-то…
— Ко мне нельзя, нельзя, — вскричала она еще в сильнейшем испуге.
Даже черты ее исказились от какого-то ужаса при одной мысли, что я могу прийти туда, где она живет.
— Да говорю тебе, что я в Тринадцатую линию, по своему делу, а не к тебе!
Не пойду я за тобою.
На извозчике скоро доедем.
Пойдем!
Мы поспешно сбежали вниз.
Я взял первого попавшегося ваньку, на скверной гитаре.
Видно, Елена очень торопилась, коли согласилась сесть со мною.
Всего загадочнее было то, что я даже и расспрашивать ее не смел.
Она так и замахала руками и чуть не соскочила с дрожек, когда я спросил, кого она дома так боится?
«Что за таинственность?» — подумал я.
На дрожках ей было очень неловко сидеть.
При каждом толчке она, чтоб удержаться, схватывалась за мое пальто левой рукой, грязной, маленькой, в каких-то цыпках.
В другой руке она крепко держала свои книги; видно было по всему, что книги эти ей очень . дороги.
Поправляясь, она вдруг обнажила свою ногу, и, к величайшему удивлению моему, я увидел, что она была в одних дырявых башмаках, без чулок.
Хоть я и решился было ни о чем ее не расспрашивать, но тут опять не мог утерпеть.
— Неужели ж у тебя нет чулок? — спросил я.
— Как можно ходить на босу ногу в такую сырость и в такой холод?
— Нет, — отвечала она отрывисто.
— Ах, боже мой, да ведь ты живешь же у кого-нибудь!
Ты бы попросила у других чулки, коли надо было выйти.
— Я так сама хочу.
— Да ты заболеешь, умрешь.
— Пускай умру.
Она, видимо, не хотела отвечать и сердилась на мои вопросы.
— Вот здесь он и умер, — сказал я, указывая ей на дом, у которого умер старик.
Она пристально посмотрела и вдруг, с мольбою обратившись ко мне, сказала:
— Ради бога не ходите за мной.
А я приду, приду!
Как только можно будет, так и приду!
— Хорошо, я сказал уже, что не пойду к тебе.