Но чего ты боишься!
Ты, верно, какая-то несчастная.
Мне больно смотреть на тебя…
— Я никого не боюсь, — отвечала она с каким-то раздражением в голосе.
— Но ты давеча сказала: «Она прибьет меня!»
— Пусть бьет! — отвечала она, и глаза ее засверкали.
— Пусть бьет! Пусть бьет! — горько повторяла она, и верхняя губка ее как-то презрительно приподнялась и задрожала.
Наконец мы приехали на Васильевский.
Она остановила извозчика в начале Шестой линии и спрыгнула с дрожек, с беспокойством озираясь кругом.
— Доезжайте прочь; я приду, приду! — повторяла она в страшном беспокойстве, умоляя меня не ходить за ней.
— Ступайте же скорее, скорее!
Я поехал.
Но, проехав по набережной несколько шагов, отпустил извозчика и, воротившись назад в Шестую линию, быстро перебежал на другую сторону улицы.
Я увидел ее; она не успела еще много отойти, хотя шла очень скоро и все оглядывалась; даже остановилась было на минутку, чтоб лучше высмотреть: иду ли я за ней или нет?
Но я притаился в попавшихся мне воротах, и она меня не заметила.
Она пошла далее, я за ней, все по другой стороне улицы.
Любопытство мое было возбуждено в последней степени.
Я хоть и решил не входить за ней, но непременно хотел узнать тот дом, в который она войдет, на всякий случай.
Я был под влиянием тяжелого и странного впечатления, похожего на то, которое произвел во мне в кондитерской ее дедушка, когда умер Азорка…
Глава IV
Мы шли долго, до самого Малого проспекта.
Она чуть не бежала; наконец, вошла в лавочку.
Я остановился подождать ее.
«Ведь не живет же она в лавочке», — подумал я.
Действительно, через минуту она вышла, но уже книг с ней не было.
Вместо книг в ее руках была какая-то глиняная чашка.
Пройдя немного, она вошла в ворота одного невзрачного дома.
Дом был небольшой, но каменный, старый, двухэтажный, окрашенный грязно-желтою краской.
В одном из окон нижнего этажа, которых было всего три, торчал маленький красный гробик, вывеска незначительного гробовщика.
Окна верхнего этажа были чрезвычайно малые и совершенно квадратные, с тусклыми, зелеными и надтреснувшими стеклами, сквозь которые просвечивали розовые коленкоровые занавески.
Я перешел через улицу, подошел к дому и прочел на железном листе, над воротами дома: дом мещанки Бубновой.
Но только что я успел разобрать надпись, как вдруг на дворе у Бубновой раздался пронзительный женский визг и затем ругательства.
Я заглянул в калитку; на ступеньке деревянного крылечка стояла толстая баба, одетая как мещанка, в головке и в зеленой шали.
Лицо ее было отвратительно-багрового цвета; маленькие, заплывшие и налитые кровью глаза сверкали от злости.
Видно было, что она нетрезвая, несмотря на дообеденное время.
Она визжала на бедную Елену, стоявшую перед ней в каком-то оцепенении с чашкой в руках.
С лестницы из-за спины багровой бабы выглядывало полурастрепанное, набеленное и нарумяненное женское существо.
Немного погодя отворилась дверь с подвальной лестницы в нижний этаж, и на ступеньках ее показалась, вероятно привлеченная криком, бедно одетая средних лет женщина, благообразной и скромной наружности.
Из полуотворенной же двери выглядывали и другие жильцы нижнего этажа, дряхлый старик и девушка.
Рослый и дюжий мужик, вероятно дворник, стоял посреди двора, с метлой в руке, и лениво посматривал на всю сцену.
— Ах ты, проклятая, ах ты, кровопивица, гнида ты эдакая! — визжала баба, залпом выпуская из себя все накопившиеся ругательства, большею частию без запятых и без точек, но с каким-то захлебыванием, — так-то ты за мое попеченье воздаешь, лохматая!
За огурцами только послали ее, а она уж и улизнула!
Сердце мое чувствовало, что улизнет, когда посылала.
Ныло сердце мое, ныло!
Вчера ввечеру все вихры ей за это же оттаскала, а она и сегодня бежать!
Да куда тебе ходить, распутница, куда ходить!
К кому ты ходишь, идол проклятый, лупоглазая гадина, яд, к кому!
Говори, гниль болотная, или тут же тебя задушу!
И разъяренная баба бросилась на бедную девочку, но, увидав смотревшую с крыльца женщину, жилицу нижнего этажа, вдруг остановилась и, обращаясь к ней, завопила еще визгливее прежнего, размахивая руками, как будто беря ее в свидетельницы чудовищного преступления ее бедной жертвы.
— Мать издохла у ней!