Мы уж на што перебиваемся, а и нам шесть рублей в пять месяцев, что у нас прожила, задолжала.
Мы и похоронили; муж и гроб делал.
— А как же Бубнова говорит, что она похоронила?
— Какое похоронила!
— А как была ее фамилия?
— А и не выговорю, батюшка; мудрено; немецкая, должно быть.
— Смит?
— Нет, что-то не так.
А Анна Трифоновна сироту-то к себе и забрала; на воспитание, говорит.
Да нехорошо оно вовсе…
— Верно, для целей каких-нибудь забрала?
— Нехорошие за ней дела, — отвечала женщина, как бы в раздумье и колеблясь: говорить или нет?
— Нам что, мы посторонние…
— А ты бы лучше язык-то на привязи подержала! — раздался позади нас мужской голос.
Это был пожилых лет человек в халате и в кафтане сверх халата, с виду мещанин — мастеровой, муж моей собеседницы.
— Ей, батюшка, с вами нечего разговаривать; не наше это дело… — промолвил он, искоса оглядев меня.
— А ты пошла!
Прощайте, сударь; мы гробовщики.
Коли что по мастерству надоть, с нашим полным удовольствием… А окромя того нечего нам с вами происходить…
Я вышел из этого дома в раздумье и в глубоком волнении.
Сделать я ничего не мог, но чувствовал, что мне тяжело оставить все это так.
Некоторые слова гробовщицы особенно меня возмутили.
Тут скрывалось какое-то нехорошее дело: я это предчувствовал.
Я шел, потупив голову и размышляя, как вдруг резкий голос окликнул меня по фамилии.
Гляжу — передо мной стоит хмельной человек, чуть не покачиваясь, одетый довольно чисто, но в скверной шинели и в засаленном картузе.
Лицо очень знакомое.
Я стал всматриваться.
Он подмигнул мне и иронически улыбнулся.
— Не узнаешь?
Глава V
— А! Да это ты, Маслобоев! — вскричал я, вдруг узнав в нем прежнего школьного товарища, еще по губернской гимназии, — ну, встреча!
— Да, встреча!
Лет шесть не встречались.
То есть и встречались, да ваше превосходительство не удостоивали взглядом-с.
Ведь вы генералы-с, литературные то есть-с!..
— Говоря это, он насмешливо улыбался.
— Ну, брат Маслобоев, это ты врешь, — прервал я его.
— Во-первых, генералы, хоть бы и литературные, и с виду не такие бывают, как я, а второе, позволь тебе сказать, я действительно припоминаю, что раза два тебя на улице встретил, да ты сам, видимо, избегал меня, а мне что ж подходить, коли вижу, человек избегает.
И знаешь, что и думаю?
Не будь ты теперь хмелен, ты бы и теперь меня не окликнул.
Не правда ли?
Ну, здравствуй!
Я, брат, очень, очень рад, что тебя встретил.
— Право!
А не компрометирую я тебя моим… не тем видом?
Ну, да нечего об этом расспрашивать; не суть важное; я, брат Ваня, всегда помню, какой ты был славный мальчуга.
А помнишь, тебя за меня высекли?
Ты смолчал, а меня не выдал, а я, вместо благодарности, над тобой же неделю трунил.
Безгрешная ты душа!
Здравствуй, душа моя, здравствуй! (Мы поцеловались.) Ведь я уж сколько лет один маюсь, — день да ночь — сутки прочь, а старого не забыл.