Не забывается!
А ты-то, ты-то?
— Да что я-то, и я один маюсь…
Он долго глядел на меня с сильным чувством расслабленного от вина человека. Впрочем, он и без того был чрезвычайно добрый человек.
— Нет, Ваня, ты не то, что я! — проговорил он наконец трагическим тоном.
— Я ведь читал; читал, Ваня, читал!..
Да послушай: поговорим по душе!
Спешишь?
— Спешу; и, признаюсь тебе, ужасно расстроен одним делом.
А вот что лучше: где ты живешь?
— Скажу.
Но это не лучше; а сказать ли, что лучше?
— Ну, что?
— А вот что! Видишь? — И он указал мне на вывеску в десяти шагах от того места, где мы стояли, — видишь: кондитерская и ресторан, то есть попросту ресторация, но место хорошее.
Предупрежу, помещение приличное, а водка, и не говори!
Из Киева пешком пришла!
Пил, многократно пил, знаю; а мне худого здесь и не смеют подать.
Знают Филиппа Филиппыча.
Я ведь Филипп Филиппыч.
Что?
Гримасничаешь?
Нет, ты дай мне договорить.
Теперь четверть двенадцатого, сейчас смотрел; ну, так ровно в тридцать пять минут двенадцатого я тебя и отпущу.
А тем временем муху задавим.
Двадцать минут на старого друга, — идет?
— Если только двадцать минут, то идет; потому, душа моя, ей-богу, дело…
— А идет, так идет.
Только вот что, два слова прежде всего: лицо у тебя нехорошее, точно сейчас тебе чем надосадили, правда?
— Правда.
— То-то я и угадал.
Я, брат, теперь в физиономистику пустился, тоже занятие!
Ну, так пойдем, поговорим.
В двадцать минут, во-первых, успею вздушить адмирала Чаинского и пропущу березовки, потом зорной, потом померанцевой, потом parfait amour, а потом еще что-нибудь изобрету.
Пью, брат!
Только по праздникам перед обедней и хорош.
А ты хоть и не пей.
Мне просто тебя одного надо.
А выпьешь, особенное благородство души докажешь.
Пойдем!
Сболтнем слова два, да и опять лет на десять врозь.
Я, брат, тебе, Ваня, не пара!
— Ну, да ты не болтай, а поскорей пойдем.
Двадцать минут твои, а там и пусти.
В ресторацию надо было попасть, поднявшись по деревянной двухколенчатой лестнице с крылечком во второй этаж.
Но на лестнице мы вдруг столкнулись с двумя сильно выпившими господами.
Увидя нас, они, покачиваясь, посторонились.
Один из них был очень молодой и моложавый парень, еще безбородый, с едва пробивающимися усиками и с усиленно глуповатым выражением лица.
Одет он был франтом, но как-то смешно: точно он был в чужом платье, с дорогими перстнями на пальцах, с дорогой булавкой в галстуке и чрезвычайно глупо причесанный, с каким-то коком.
Он все улыбался и хихикал.
Товарищ его был уже лет пятидесяти, толстый, пузатый, одетый довольно небрежно, тоже с большой булавкой в галстуке, лысый и плешивый, с обрюзглым, пьяным и рябым лицом и в очках на носу, похожем на пуговку.