Выражение этого лица было злое и чувственное.
Скверные, злые и подозрительные глаза заплыли жиром и глядели как из щелочек.
По-видимому, они оба знали Маслобоева, но пузан при встрече с нами скорчил досадную, хоть и мгновенную гримасу, а молодой так и ушел в какую-то подобострастно-сладкую улыбку.
Он даже снял картуз.
Он был в картузе.
— Простите, Филипп Филиппыч, — пробормотал он, умильно смотря на него.
— А что?
— Виноват-с… того-с… (он щелкнул по воротнику).
Там Митрошка сидит-с.
Так он, выходит, Филипп Филиппыч-с, подлец-с.
— Да что такое?
— Да уж так-с… А ему вот (он кивнул на товарища) на прошлой неделе, через того самого Митрошку-с, в неприличном месте рожу в сметане вымазали-с… кхи!
Товарищ с досадой подтолкнул его локтем.
— А вы бы с нами, Филипп Филиппыч, полдюжинки распили-с, у Дюссо-с, прикажете надеяться-с?
— Нет, батюшка, теперь нельзя, — отвечал Маслобоев.
— Дело есть.
— Кхи!
И у меня дельце есть, до вас-с… — Товарищ опять подтолкнул его локтем.
— После, после!
Маслобоев как-то, видимо, старался не смотреть на них.
Но только что мы вошли в первую комнату, через которую, по всей длине ее, тянулся довольно опрятный прилавок, весь уставленный закусками, подовыми пирогами, расстегаями и графинами с настойками разных цветов, как Маслобоев быстро отвел меня в угол и сказал:
— Молодой — это купеческий сын Сизобрюхов, сын известного лабазника, получил полмиллиона после отца и теперь кутит.
В Париж ездил, денег там видимо-невидимо убил, там бы, может, и все просадил, да после дяди еще наследство получил и вернулся из Парижа; так здесь уж и добивает остальное.
Через год-то он, разумеется, пойдет по миру.
Глуп как гусь — и по первым ресторанам, и в подвалах и кабаках, и по актрисам, и в гусары просился — просьбу недавно подавал.
Другой, пожилой, — Архипов, тоже что-то вроде купца или управляющего, шлялся и по откупам; бестия, шельма и теперешний товарищ Сизобрюхова, Иуда и Фальстаф, все вместе, двукратный банкрот и отвратительно чувственная тварь, с разными вычурами.
В этом роде я знаю за ним одно уголовное дело; вывернулся.
По одному случаю я очень теперь рад, что его здесь встретил; я его ждал… Архипов, разумеется, обирает Сизобрюхова.
Много разных закоулков знает, тем и драгоценен для этаких вьюношей.
Я, брат, на него уже давно зубы точу.
Точит на него зубы и Митрошка, вот тот молодцеватый парень, в богатой поддевке, — там, у окна стоит, цыганское лицо.
Он лошадьми барышничает и со всеми здешними гусарами знаком.
Я тебе скажу, такой плут, что в глазах у тебя будет фальшивую бумажку делать, а ты хоть и видел, а все-таки ему ее разменяешь.
Он в поддевке, правда в бархатной, и похож на славянофила (да это, по-моему, к нему и идет), а наряди его сейчас в великолепнейший фрак и тому подобное, отведи его в английский клуб да скажи там: такой-то, дескать, владетельный граф Барабанов, так там его два часа за графа почитать будут, — и в вист сыграет, и говорить по-графски будет, и не догадаются; надует.
Он плохо кончит.
Так вот этот Митрошка на пузана крепко зубы точит, потому у Митрошки теперь тонко, а пузан у него Сизобрюхова отбил, прежнего приятеля, с которого он не успел еще шерсточку обстричь.
Если они сошлись теперь в ресторации, так тут, верно, какая-нибудь штука была.
Я даже знаю какая и предугадываю, что Митрошка, а не кто другой, известил меня, что Архипов с Сизобрюховым будут здесь и шныряют по этим местам за каким-то скверным делом.
Ненавистью Митрошки к Архипову я хочу воспользоваться, потому что имею свои причины; да и явился я здесь почти по этой причине.
Виду же Митрошке не хочу показывать, да и ты на него не засматривайся. А когда будем выходить отсюда, то он, наверно, сам ко мне подойдет и скажет то, что мне надо… А теперь пойдем, Ваня, вон в ту комнату, видишь?
Ну, Степан, — продолжал он, обращаясь к половому, — понимаешь, чего мне надо?
— Понимаю-с.
— И удовлетворишь?
— Удовлетворю-с.
— Удовлетвори.
Садись, Ваня.
Ну, что ты так на меня смотришь?
Я вижу ведь, ты на меня смотришь.
Удивляешься?
Не удивляйся.