Все может с человеком случиться, что даже и не снилось ему никогда, и уж особенно тогда… ну, да хоть тогда, когда мы с тобой зубрили Корнелия Непота!
Вот что, Ваня, верь одному: Маслобоев хоть и сбился с дороги, но сердце в нем то же осталось, а обстоятельства только переменились.
Я хоть и в саже, да никого не гаже.
И в доктора поступал, и в учителя отечественной словесности готовился, и об Гоголе статью написал, и в золотопромышленники хотел, и жениться собирался — жива-душа калачика хочет, и она согласилась, хотя в доме такая благодать, что нечем кошки из избы было выманить.
Я было уж к свадебной церемонии и сапоги крепкие занимать хотел, потому у самого были уж полтора года в дырьях… Да и не женился.
Она за учителя вышла, а я стал в конторе служить, то есть не в коммерческой конторе, а так, просто в конторе.
Ну, тут пошла музыка не та.
Протекли годы, и я теперь хоть и не служу, но денежки наживаю удобно: взятки беру и за правду стою; молодец против овец, а против молодца и сам овца.
Правила имею: знаю, например, что один в поле не воин, и — дело делаю.
Дело же мое больше по подноготной части… понимаешь?
— Да ты уж не сыщик ли какой-нибудь?
— Нет, не то чтобы сыщик, а делами некоторыми занимаюсь, отчасти и официально, отчасти и по собственному призванию. Вот что, Ваня: водку пью.
А так как ума я никогда не пропивал, то знаю и мою будущность.
Время мое прошло, черного кобеля не отмоешь добела.
Одно скажу: если б во мне не откликался еще человек, не подошел бы я сегодня к тебе, Ваня.
Правда твоя, встречал я тебя, видал и прежде, много раз хотел подойти, да все не смел, все откладывал.
Не стою я тебя.
И правду ты сказал, Ваня, что если и подошел, так только потому, что хмельной. И хоть все это сильнейшая ерунда, но мы обо мне покончим.
Давай лучше о тебе говорить.
Ну, душа: читал!
Читал, ведь и я прочел!
Я, дружище, про твоего первенца говорю.
Как прочел — я, брат, чуть порядочным человеком не сделался!
Чуть было; да только пораздумал и предпочел лучше остаться непорядочным человеком.
Так-то…
И много еще он мне говорил.
Он хмелел все больше и больше и начал крепко умиляться, чуть не до слез.
Маслобоев был всегда славный малый, но всегда себе на уме и развит как-то не по силам; хитрый, пронырливый, пролаз и крючок еще с самой школы, но в сущности человек не без сердца; погибший человек.
Таких людей между русскими людьми много.
Бывают они часто с большими способностями; но все это в них как-то перепутывается, да сверх того они в состоянии сознательно идти против своей совести из слабости на известных пунктах, и не только всегда погибают, но и сами заранее знают, что идут к погибели.
Маслобоев, между прочим, потонул в вине.
— Теперь, друг, еще одно слово, — продолжал он.
— Слышал я, как твоя слава сперва прогремела; читал потом на тебя разные критики (право, читал; ты думаешь, я уж ничего не читаю); встречал тебя потом в худых сапогах, в грязи без калош, в обломанной шляпе и кой о чем догадался.
По журналистам теперь промышляешь?
— Да, Маслобоев.
— Значит, в почтовые клячи записался?
— Похоже на то.
— Ну, так на это я, брат, вот что скажу: пить лучше!
Я вот напьюсь, лягу себе на диван (а у меня диван славный, с пружинами) и думаю, что вот я, например, какой-нибудь Гомер или Дант, или какой-нибудь Фридрих Барбаруса, — ведь все можно себе представить. Ну, а тебе нельзя представлять себе, что ты Дант или Фридрих Барбаруса, во-первых, потому что ты хочешь быть сам по себе, а во-вторых, потому что тебе всякое хотение запрещено, ибо ты почтовая кляча.
У меня воображение, а у тебя действительность.
Послушай же откровенно и прямо, по-братски (не то на десять лет обидишь и унизишь меня), — не надо ли денег?
Есть.
Да ты не гримасничай.
Деньги возьми, расплатись с антрепренерами, скинь хомут, потом обеспечь себе целый год жизни и садись за любимую мысль; пиши великое произведение!
А?
Что скажешь?
— Слушай, Маслобоев!
Братское твое предложение ценю, но ничего не могу теперь отвечать, а почему — долго рассказывать.
Есть обстоятельства.
Впрочем, обещаюсь: все расскажу тебе потом, по-братски.