За предложение благодарю: обещаюсь, что приду к тебе и приду много раз.
Но вот в чем дело: ты со мной откровенен, а потому и я решаюсь спросить у тебя совета, тем более что ты в этих делах мастак.
И я рассказал ему всю историю Смита и его внучки, начиная с самой кондитерской.
Странное дело: когда я рассказывал, мне по глазам его показалось, что он кой-что знает из этой истории.
Я спросил его об этом.
— Нет, не то, — отвечал он. — Впрочем, так кой-что о Смите я слышал, что умер какой-то старик в кондитерской.
А об мадам Бубновой я действительно кой-что знаю.
С этой дамы я уж взял два месяца тому назад взятку. Je prends mon bien, ou je le trouve и только в этом смысле похож на Мольера.
Но хотя я и содрал с нее сто рублей, все-таки я тогда же дал себе слово скрутить ее уже не на сто, а на пятьсот рублей.
Скверная баба!
Непозволительными делами занимается.
Оно бы ничего, да иногда уж слишком до худого доходит.
Ты не считай меня, пожалуйста, Дон-Кихотом.
Дело все в том, что может крепко мне перепасть, и когда я, полчаса тому назад, Сизобрюхова встретил, то очень обрадовался.
Сизобрюхова, очевидно, сюда привели, и привел его пузан, а так как я знаю, по какого рода делам пузан особенно промышляет, то и заключаю… Ну, да уж я его накрою!
Я очень рад, что от тебя про эту девочку услыхал; теперь я на другой след попал.
Я ведь, брат, разными частными комиссиями занимаюсь, да еще с какими людьми знаком!
Разыскивал я недавно одно дельце, для одного князя, так я тебе скажу — такое дельце, что от этого князя и ожидать нельзя было.
А то, хочешь, другую историю про мужнюю жену расскажу?
Ты, брат, ко мне ходи, я тебе таких сюжетов наготовил, что, опиши их, так не поверят тебе…
— А как фамилия того князя? — перебил я его, предчувствуя что-то.
— А тебе на что?
Изволь: Валковский.
— Петр?
— Он.
Ты знаком?
— Знаком, да не очень.
Ну, Маслобоев, я об этом господине к тебе не раз понаведаюсь, — сказал я, вставая, — ты меня ужасно заинтересовал.
— Вот видишь, старый приятель, наведывайся сколько хочешь.
Сказки я умею рассказывать, но ведь до известных пределов, — понимаешь?
Не то кредит и честь потеряешь, деловую то есть, ну и так далее.
— Ну, насколько честь позволит.
Я был даже в волнении.
Он это заметил.
— Ну, что ж теперь скажешь мне про ту историю, которую я сейчас тебе рассказал.
Придумал ты что или нет?
— Про твою историю?
А вот подожди меня две минутки; я расплачусь.
Он пошел к буфету и там, как бы нечаянно, вдруг очутился вместе с тем парнем в поддевке, которого так бесцеремонно звали Митрошкой.
Мне показалось, что Маслобоев знал его несколько ближе, чем сам признавался мне.
По крайней мере, видно было, что сошлись они теперь не в первый раз.
Митрошка был с виду парень довольно оригинальный.
В своей поддевке, в шелковой красной рубашке, с резкими, но благообразными чертами лица, еще довольно моложавый, смуглый, с смелым сверкающим взглядом, он производил и любопытное и не отталкивающее впечатление.
Жест его был как-то выделанно удалой, а вместе с тем в настоящую минуту он, видимо, сдерживал себя, всего более желая себе придать вид чрезвычайной деловитости и солидности.
— Вот что, Ваня, — сказал Маслобоев, воротясь ко мне, — наведайся-ка ты сегодня ко мне в семь часов, так я, может, кой-что и скажу тебе.
Один-то я, видишь ли, ничего не значу; прежде значил, а теперь только пьяница и удалился от дел.
Но у меня остались прежние сношения; могу кой о чем разведать, с разными тонкими людьми перенюхаться; этим и беру; правда, в свободное, то есть трезвое, время и сам кой-что делаю, тоже через знакомых… больше по разведкам… Ну, да что тут!
Довольно… Вот и адрес мой: в Шестилавочной.
А теперь, брат, я уж слишком прокис.
Пропущу еще золотую, да и домой.