Полежу.
Придешь — с Александрой Семеновной познакомлю, а будет время, о поэзии поговорим.
— Ну, а о том-то?
— Ну, и о том, может быть.
— Пожалуй, приду, наверно приду…
Глава VI
Анна Андреевна уже давно дожидалась меня.
То, что я вчера сказал ей о записке Наташи, сильно завлекло ее любопытство, и она ждала меня гораздо раньше утром, по крайней мере часов в десять.
Когда же я явился к ней во втором часу пополудни, то муки ожидания достигли в бедной старушке последней степени своей силы.
Кроме того, ей очень хотелось объявить мне о своих новых надеждах, возродившихся в ней со вчерашнего дня, и об Николае Сергеиче, который со вчерашнего дня прихворнул, стал угрюм, а между тем и как-то особенно с нею нежен.
Когда я появился, она приняла было меня с недовольной и холодной складкой в лице, едва цедила сквозь зубы и не показывала ни малейшего любопытства, как будто чуть не проговорила: «Зачем пришел? Охота тебе, батюшка, каждый день шляться».
Она сердилась за поздний приход.
Но я спешил и потому без дальнейших проволочек рассказал ей всю вчерашнюю сцену у Наташи.
Как только старушка услышала о посещении старшего князя и о торжественном его предложении, как тотчас же соскочила с нее вся напускная хандра.
Недостает у меня слов описать, как она обрадовалась, даже как-то потерялась, крестилась, плакала, клала перед образом земные поклоны, обнимала меня и хотела тотчас же бежать к Николаю Сергеичу и объявить ему свою радость.
— Помилуй, батюшка, ведь это он все от разных унижений и оскорблений хандрит, а вот теперь узнает, что Наташе полное удовлетворение сделано, так мигом все позабудет.
Насилу я отговорил ее.
Добрая старушка, несмотря на то, что двадцать пять лет прожила с мужем, еще плохо знала его.
Ей ужасно тоже захотелось тотчас же поехать со мной к Наташе.
Я представил ей, что Николай Сергеич не только, может быть, не одобрит ее поступка, но еще мы этим повредим всему делу.
Насилу-то она одумалась, но продержала меня еще полчаса лишних и все время говорила только сама.
«С кем же я-то теперь останусь, — говорила она, — с такой радостью да сидя одна в четырех стенах?»
Наконец я убедил ее отпустить меня, представив ей, что Наташа теперь ждет меня не дождется.
Старушка перекрестила меня несколько раз на дорогу, послала особое благословение Наташе и чуть не заплакала, когда я решительно отказался прийти в тот же день еще раз, вечером, если с Наташей не случилось чего особенного.
Николая Сергеича в этот раз я не видал: он не спал всю ночь, жаловался на головную боль, на озноб и теперь спал в своем кабинете.
Тоже и Наташа прождала меня все утро.
Когда я вошел, она, по обыкновению своему, ходила по комнате, сложа руки и о чем-то раздумывая.
Даже и теперь, когда я вспоминаю о ней, я не иначе представляю ее, как всегда одну в бедной комнатке, задумчивую, оставленную, ожидающую, с сложенными руками, с опущенными вниз глазами, расхаживающую бесцельно взад и вперед.
Она тихо, все еще продолжая ходить, спросила, почему я так поздно?
Я рассказал ей вкратце все мои похождения, но она меня почти и не слушала.
Заметно было, что она чем-то очень озабочена.
«Что нового?» — спросил я.
«Нового ничего», — отвечала она, но с таким видом, по которому я тотчас догадался, что новое у ней есть и что она для того и ждала меня, чтоб рассказать это новое, но, по обыкновению своему, расскажет не сейчас, а когда я буду уходить.
Так всегда у нас было.
Я уж применился к ней и ждал.
Мы, разумеется, начали разговор о вчерашнем.
Меня особенно поразило то, что мы совершенно сходимся с ней в впечатлении нашем о старом князе: ей он решительно не нравился, гораздо больше не нравился, чем вчера.
И когда мы перебрали по черточкам весь его вчерашний визит, Наташа вдруг сказала:
— Послушай, Ваня, а ведь так всегда бывает, что вот если сначала человек не понравится, то уж это почти признак, что он непременно понравится потом.
По крайней мере, так всегда бывало со мною.
— Дай бог так, Наташа.
К тому же вот мое мнение, и окончательное: я все перебрал и вывел, что хоть князь, может быть, и иезуитничает, но соглашается он на ваш брак вправду и серьезно.
Наташа остановилась среди комнаты и сурово взглянула на меня.
Все лицо ее изменилось; даже губы слегка вздрогнули.
— Да как же бы он мог в таком случае начать хитрить и… лгать? — спросила она с надменным недоумением.
— То-то, то-то! — поддакнул я скорее.
— Разумеется, не лгал.
Мне кажется, и думать об этом нечего.
Нельзя даже предлога приискать к какой-нибудь хитрости.
И, наконец, что ж я такое в глазах его, чтоб до такой степени смеяться надо мной?