Мнительность ее происходила из чистого источника.
Она была горда, и благородно горда, и не могла перенести, если то, что считала выше всего, предалось бы на посмеяние в ее же глазах.
На презрение человека низкого она, конечно, отвечала бы только презрением, но все-таки болела бы сердцем за насмешку над тем, что считала святынею, кто бы ни смеялся.
Не от недостатка твердости происходило это.
Происходило отчасти и от слишком малого знания света, от непривычки к людям, от замкнутости в своем угле.
Она всю жизнь прожила в своем угле, почти не выходя из негою И, наконец, свойство самых добродушных людей, может быть перешедшее к ней от отца, — захвалить человека, упорно считать его лучше, чем он в самом деле, сгоряча преувеличивать в нем все доброе, — было в ней развито в сильной степени.
Тяжело таким людям потом разочаровываться; еще тяжеле, когда чувствуешь, что сам виноват.
Зачем ожидал более, чем могут дать?
А таких людей поминутно ждет такое разочарование.
Всего лучше, если они спокойно сидят в своих углах и не выходят на свет; я даже заметил, что они действительно любят свои углы до того, что даже дичают в них.
Впрочем, Наташа перенесла много несчастий, много оскорблений. Это было уже больное существо, и ее нельзя винить, если только в моих словах есть обвинение.
Но я спешил и встал уходить.
Она изумилась и чуть не заплакала, что я ухожу, хотя все время, как я сидел, не показывала мне никакой особенной нежности, напротив, даже была со мной как будто холоднее обыкновенного.
Она горячо поцеловала меня и как-то долго посмотрела мне в глаза.
— Послушай, — сказала она, — Алеша был пресмешной сегодня и даже удивил меня.
Он был очень мил, очень счастлив с виду, но влетел таким мотыльком, таким фатом, все перед зеркалом вертелся.
Уж он слишком как-то без церемонии теперь… да и сидел-то недолго.
Представь: мне конфет привез.
— Конфет?
Что ж, это очень мило и простодушно. Ах, какие вы оба!
Вот уж и пошли теперь наблюдать друг за другом, шпионить, лица друг у друга изучать, тайные мысли на них читать (а ничего-то вы в них и не понимаете!).
Еще он ничего.
Он веселый и школьник по-прежнему.
А ты-то, ты-то!
И всегда, когда Наташа переменяла тон и подходила, бывало, ко мне или с жалобой на Алешу, или для разрешения каких-нибудь щекотливых недоумений, или с каким-нибудь секретом и с желанием, чтоб я понял его с полслова, то, помню, она всегда смотрела на меня, оскаля зубки и как будто вымаливая, чтоб я непременно решил как-нибудь так, чтоб ей тотчас же стало легче на сердце.
Но помню тоже, я в таких случаях всегда как-то принимал суровый и резкий тон, точно распекая кого-то, и делалось это у меня совершенно нечаянно, но всегда удавалось.
Суровость и важность моя были кстати, казались авторитетнее, а ведь иногда человек чувствует непреодолимую потребность, чтоб его кто-нибудь пораспек.
По крайней мере, Наташа уходила от меня иногда совершенно утешенная.
— Нет, видишь, Ваня, — продолжала она, держа одну свою ручку на моем плече, другою сжимая мне руку, а глазками заискивая в моих глазах, — мне показалось, что он был как-то мало проникнут… он показался мне таким уж mari , — знаешь, как будто десять лет женат, но все еще любезный с женой человек.
Не рано ли уж очень?..
Смеялся, вертелся, но как будто это все ко мне только так, только уж отчасти относится, а не так, как прежде… Очень торопился к Катерине Федоровне… Я ему говорю, а он не слушает или об другом заговаривает, знаешь, эта скверная великосветская привычка, от которой мы оба его так отучали.
Одним словом, был такой… даже как будто равнодушный… Но что я!
Вот и пошла, вот и начала!
Ах, какие мы все требовательные, Ваня, какие капризные деспоты!
Только теперь вижу!
Пустой перемены в лице человеку не простим, а у него еще бог знает отчего переменилось лицо!
Ты прав, Ваня, что сейчас укорял меня!
Это я одна во всем виновата!
Сами себе горести создаем, да еще жалуемся… Спасибо, Ваня, ты меня совершенно утешил.
Ах, кабы он сегодня приехал!
Да чего! Пожалуй, еще рассердится за давешнее.
— Да неужели вы уж поссорились! — вскричал я с удивлением.
— И виду не подала!
Только я была немного грустна, а он из веселого стал вдруг задумчивым и, мне показалось, сухо со мной простился.
Да я пошлю за ним… Приходи и ты, Ваня, сегодня.
— Непременно, если только не задержит одно дело.
— Ну вот, какое там дело?
— Да навязал себе!
А впрочем, кажется, непременно приду.
Глава VII