А мы с ним там, в местечке Париже-с, у мадам Жубер-с, англицкую трюму разбили-с.
— Что разбили?
— Трюму-с.
Трюма такая была, во всю стену до потолка простиралась; а уж Карп Васильич так пьян, что уж с мадам Жубер-с по-русски заговорил.
Он это у трюмы стал, да и облокотился.
А Жуберта-то и кричит ему, по-свойски то есть: «Трюма семьсот франков стоит (по-нашему четвертаков), разобьешь!»
Он ухмыляется да на меня смотрит; а я супротив сижу на канапе, и красота со мной, да не такое рыло, как вот ефта-с, а с киксом, словом сказать-с.
Он и кричит: «Степан Терентьич, а Степан Терентьич!
Пополам идет, что ли?» Я говорю:
«Идет!» — как он кулачищем-то по трюме-то стукнет — дзынь!
Только осколки посыпались.
Завизжала Жуберта, так в рожу ему прямо и лезет:
«Что ты, разбойник, куда пришел?» (по-ихнему то есть).
А он ей: «Ты, говорит, мадам Жубер-с, деньги бери, а ндраву моему не препятствуй», да тут же ей шестьсот пятьдесят франков и отвалил.
Полсотни выторговали-с.
В эту минуту страшный, пронзительный крик раздался где-то за несколькими дверями, за две или за три комнатки от той, в которой мы были.
Я вздрогнул и тоже закричал.
Я узнал этот крик: это был голос Елены.
Тотчас же вслед за этим жалобным криком раздались другие крики, ругательства, возня и наконец ясные, звонкие, отчетливые удары ладонью руки по лицу.
Это, вероятно, расправлялся Митрошка по своей части.
Вдруг с силой отворилась дверь и Елена, бледная, с помутившимися глазами, в белом кисейном, но совершенно измятом и изорванном платье, с расчесанными, но разбившимися, как бы в борьбе, волосами, ворвалась в комнату.
Я стоял против дверей, а она бросилась прямо ко мне и обхватила меня руками.
Все вскочили, все переполошились.
Визги и крики раздались при ее появлении.
Вслед за ней показался в дверях Митрошка, волоча за волосы своего пузатого недруга в самом растерзанном виде.
Он доволок его до порога и вбросил к нам в комнату.
— Вот он!
Берите его! — произнес Митрошка с совершенно довольным видом.
— Слушай, — проговорил Маслобоев, спокойно подходя ко мне и стукнув меня по плечу, — бери нашего извозчика, бери девочку и поезжай к себе, а здесь тебе больше нечего делать.
Завтра уладим и остальное.
Я не заставил себе повторять два раза.
Схватив за руку Елену, я вывел ее из этого вертепа.
Уж не знаю, как там у них кончилось. Нас не останавливали: хозяйка была поражена ужасом.
Все произошло так скоро, что она и помешать не могла.
Извозчик нас дожидался, и через двадцать минут я был уже на своей квартире.
Елена была как полумертвая.
Я расстегнул крючки у ее платья, спрыснул ее водой и положил на диван.
С ней начался жар и бред.
Я глядел на ее бледное личико, на бесцветные ее губы, на ее черные, сбившиеся на сторону, но расчесанные волосок к волоску и напомаженные волосы, на весь ее туалет, на эти розовые бантики, еще уцелевшие кой-где на платье, — и понял окончательно всю эту отвратительную историю.
Бедная!
Ей становилось все хуже и хуже.
Я не отходил от нее и решился не ходить этот вечер к Наташе.
Иногда Елена подымала свои длинные ресницы и взглядывала на меня, и долго и пристально глядела, как бы узнавая меня.
Уже поздно, часу в первом ночи, она заснула.
Я заснул подле нее на полу.
Глава VIII
Я встал очень рано.
Всю ночь я просыпался почти каждые полчаса, подходил к моей бедной гостье и внимательно к ней присматривался.
У нее был жар и легкий бред.
Но к утру она заснула крепко.