Добрый знак, подумал я, но, проснувшись утром, решился поскорей, покамест бедняжка еще спала, сбегать к доктору.
Я знал одного доктора, холостого и добродушного старичка, с незапамятных времен жившего у Владимирской вдвоем с своей экономкой-немкой.
К нему-то я и отправился.
Он обещал быть у меня в десять часов.
Было восемь, когда я приходил к нему.
Мне ужасно хотелось зайти по дороге к Маслобоеву, но я раздумал: он, верно, еще спал со вчерашнего, да к тому же Елена могла проснуться и, пожалуй, без меня испугалась бы, увидя себя в моей квартире.
В болезненном своем состоянии она могла забыть: как, когда и каким образом попала ко мне.
Она проснулась в ту самую минуту, когда я входил в комнату.
Я подошел к ней и осторожно спросил: как она себя чувствует?
Она не отвечала, но долго-долго и пристально на меня смотрела своими выразительными черными глазами.
Мне показалось из ее взгляда, что она все понимает и в полной памяти.
Не отвечала же она мне, может быть, по своей всегдашней привычке.
И вчера и третьего дня, как приходила ко мне, она на иные мои вопросы не проговаривала ни слова, а только начинала вдруг смотреть мне в глаза своим длинным, упорным взглядом, в котором вместе с недоумением и диким любопытством была еще какая-то странная гордость.
Теперь же я заметил в ее взгляде суровость и даже как будто недоверчивость.
Я было приложил руку к ее лбу, чтоб пощупать, есть ли жар, но она молча и тихо своей маленькой ручкой отвела мою и отвернулась от меня лицом к стене.
Я отошел, чтоб уж и не беспокоить ее.
У меня был большой медный чайник.
Я уже давно употреблял его вместо самовара и кипятил в нем воду.
Дрова у меня были, дворник разом носил мне их дней на пять.
Я затопил печь, сходил за водой и наставил чайник.
На столе же приготовил мой чайный прибор.
Елена повернулась ко мне и смотрела на все с любопытством.
Я спросил ее, не хочет ли и она чего?
Но она опять от меня отвернулась и ничего не ответила.
«На меня-то за что ж она сердится? — подумал я.
— Странная девочка!»
Мой старичок доктор пришел, как сказал, в десять часов.
Он осмотрел больную со всей немецкой внимательностью и сильно обнадежил меня, сказав, что хоть и есть лихорадочное состояние, но особенной опасности нет никакой.
Он прибавил, что у ней должна быть другая, постоянная болезнь, что-нибудь вроде неправильного сердцебиения, «но что этот пункт будет требовать особенных наблюдений, теперь же она вне опасности».
Он прописал ей микстуру и каких-то порошков, более для обычая, чем для надобности, и тотчас же начал меня расспрашивать: каким образом она у меня очутилась?
В то же время он с удивлением рассматривал мою квартиру.
Этот старичок был ужасный болтун.
Елена же его поразила; она вырвала у него свою руку, когда он щупал ее пульс, и не хотела показать ему язык.
На все вопросы его не отвечала ни слова, но все время только пристально смотрела на его огромный Станислав, качавшийся у него на шее.
«У нее, верно, голова очень болит, — заметил старичок, — но только как она глядит!»
Я не почел за нужное ему рассказывать о Елене и отговорился тем, что это длинная история.
— Дайте мне знать, если надо будет, — сказал он, уходя.
— А теперь нет опасности.
Я решился на весь день остаться с Еленой и, по возможности, до самого выздоровления оставлять ее как можно реже одну.
Но зная, что Наташа и Анна Андреевна могут измучиться, ожидая меня понапрасну, решился хоть Наташу уведомить по городской почте письмом, что сегодня у ней не буду.
Анне же Андреевне нельзя было писать.
Она сама просила меня, чтоб я, раз навсегда, не присылал ей писем, после того как я однажды послал было ей известие во время болезни Наташи.
«И старик хмурится, как письмо твое увидит, — говорила она, — узнать-то ему очень хочется, сердечному, что в письме, да и спросить-то нельзя, не решается.
Вот и расстроится на весь день.
Да к тому же, батюшка, письмом-то ты меня только раздразнишь.
Ну что десять строк!
Захочется подробнее расспросить, а тебя-то и нет».
И потому я написал одной Наташе и, когда относил в аптеку рецепт, отправил зараз и письмо.
Тем временем Елена опять заснула.
Во сне она слегка стонала и вздрагивала.