Я и книжки твои тебе принесу.
Ты будешь у меня жить.
Я тебя никому не отдам, если сама не захочешь; успокойся…
— Я в работницы наймусь.
— Хорошо, хорошо!
Только успокойся, ляг, засни!
Но бедная девочка залилась слезами.
Мало-помалу слезы ее обратились в рыдания.
Я не знал, что с ней делать; подносил ей воды, мочил ей виски, голову.
Наконец она упала на диван в совершенном изнеможении, и с ней опять начался лихорадочный озноб.
Я окутал ее, чем нашлось, и она заснула, но беспокойно, поминутно вздрагивая и просыпаясь.
Хоть я и не много ходил в этот день, но устал ужасно и рассудил сам лечь как можно раньше.
Мучительные заботы роились в моей голове.
Я предчувствовал, что с этой девочкой мне будет много хлопот.
Но более всего заботила меня Наташа и ее дела.
Вообще, вспоминаю теперь, я редко был в таком тяжелом расположении духа, как засыпая в эту несчастную ночь.
Глава IX
Проснулся я больной, поздно, часов в десять утра.
У меня кружилась и болела голова. Я взглянул на постель Елены: постель была пуста.
В то же время из правой моей комнатки долетали до меня какие-то звуки, как будто кто-то шуршал по полу веником.
Я вышел посмотреть.
Елена, держа в руке веник и придерживая другой рукой свое нарядное платьице, которое она еще и не снимала с того самого вечера, мела пол.
Дрова, приготовленные в печку, были сложены в уголку; со стола стерто, чайник вычищен; одним словом, Елена хозяйничала.
— Послушай, Елена, — закричал я, — кто же тебя заставляет пол мести?
Я этого не хочу, ты больна; разве ты в работницы пришла ко мне?
— Кто ж будет здесь пол мести? — отвечала она, выпрямляясь и прямо смотря на меня.
— Теперь я не больна.
— Но я не для работы взял тебя, Елена.
Ты как будто боишься, что я буду попрекать тебя, как Бубнова, что ты у меня даром живешь?
И откуда ты взяла этот гадкий веник?
У меня не было веника, — прибавил я, смотря на нее с удивлением.
— Это мой веник.
Я его сама сюда принесла. Я и дедушке здесь пол мела.
А веник вот тут, под печкой с того времени и лежал.
Я воротился в комнату в раздумье.
Могло быть, что я грешил; но мне именно казалось, что ей как будто тяжело было мое гостеприимство и что она всячески хотела доказать мне, что живет у меня не даром.
«В таком случае какой же это озлобленный характер?» — подумал я.
Минуты две спустя вошла и она и молча села на свое вчерашнее место на диване, пытливо на меня поглядывая.
Между тем я вскипятил чайник, заварил чай, налил ей чашку и подал с куском белого хлеба.
Она взяла молча и беспрекословно.
Целые сутки она почти ничего не ела.
— Вот и платьице хорошенькое запачкала веником, — сказал я, заметив большую грязную полосу на подоле ее юбки.
Она осмотрелась и вдруг, к величайшему моему удивлению, отставила чашку, ущипнула обеими руками, по-видимому хладнокровно и тихо, кисейное полотнище юбки и одним взмахом разорвала его сверху донизу.
Сделав это, она молча подняла на меня свой упорный, сверкающий взгляд.
Лицо ее было бледно.
— Что ты делаешь, Елена? — закричал я, уверенный, что вижу перед собою сумасшедшую.
— Это нехорошее платье, — проговорила она, почти задыхаясь от волнения.
— Зачем вы сказали, что это хорошее платье?
Я не хочу его носить, — вскричала она вдруг, вскочив с места.
— Я его изорву.