«Что-то будет?» — подумал я.
— Видишь, Ваня, пришел я к тебе с величайшей просьбой.
Но прежде… так как я сам теперь соображаю, надо бы тебе объяснить некоторые обстоятельства… чрезвычайно щекотливые обстоятельства…
Он откашлянулся и мельком взглянул на меня; взглянул и покраснел; покраснел и рассердился на себя за свою ненаходчивость; рассердился и решился:
— Ну, да что тут еще объяснять!
Сам понимаешь. Просто-запросто я вызываю князя на дуэль, а тебя прошу устроить это дело и быть моим секундантом.
Я отшатнулся на спинку стула и смотрел на него вне себя от изумления.
— Ну что смотришь!
Я ведь не сошел с ума.
— Но, позвольте, Николай Сергеич!
Какой же предлог, какая цель?
И, наконец, как это можно…
— Предлог! цель! — вскричал старик, — вот прекрасно!..
— Хорошо, хорошо, знаю, что вы скажете; но чему же вы поможете вашей выходкой!
Какой выход представляет дуэль?
Признаюсь, ничего не понимаю.
— Я так и думал, что ты ничего не поймешь.
Слушай: тяжба наша кончилась (то есть кончится на днях; остаются только одни пустые формальности); я осужден.
Я должен заплатить до десяти тысяч; так присудили.
За них отвечает Ихменевка.
Следственно, теперь уж этот подлый человек обеспечен в своих деньгах, а я, предоставив Ихменевку, заплатил и делаюсь человеком посторонним.
Тут-то я и поднимаю голову.
Так и так, почтеннейший князь, вы меня оскорбляли два года, вы позорили мое имя, честь моего семейства, и я должен был все это переносить!
Я не мог тогда вас вызвать на поединок.
Вы бы мне прямо сказали тогда:
«А, хитрый человек, ты хочешь убить меня, чтоб не платить мне денег, которые, ты предчувствуешь, присудят тебя мне заплатить, рано ли, поздно ли!
Нет, сначала посмотрим, как решится тяжба, а потом вызывай».
Теперь, почтенный князь, процесс решен, вы обеспечены, следовательно, нет никаких затруднений, и потому не угодно ли сюда, к барьеру.
Вот в чем дело.
Что ж, по-твоему, я не вправе, наконец, отмстить за себя, за все, за все!
Глаза его сверкали.
Я долго смотрел на него молча.
Мне хотелось проникнуть в его тайную мысль.
— Послушайте, Николай Сергеич, — отвечал я наконец, решившись сказать главное слово, без которого мы бы не понимали друг друга.
— Можете ли вы быть со мною совершенно откровенны?
— Могу, — отвечал он с твердостью.
— Скажите же прямо: одно ли чувство мщения побуждает вас к вызову или у вас в виду и другие цели?
— Ваня, — отвечал он, — ты знаешь, что я не позволяю никому в разговорах со мною касаться некоторых пунктов; но для теперешнего раза делаю исключение, потому что ты своим ясным умом тотчас же догадался, что обойти этот пункт невозможно.
Да, у меня есть другая цель.
Эта цель: спасти мою погибшую дочь и избавить ее от пагубного пути, на который ставят ее теперь последние обстоятельства.
— Но как же вы спасете ее этой дуэлью, вот вопрос?
— Помешав всему тому, что там теперь затевается.
Слушай: не думай, что во мне говорит какая-нибудь там отцовская нежность и тому подобные слабости.
Все это вздор!
Внутренность сердца моего я никому не показываю.
Не знаешь его и ты.
Дочь оставила меня, ушла из моего дома с любовником, и я вырвал ее из моего сердца, вырвал раз навсегда, в тот самый вечер — помнишь?
Если ты видел меня рыдающим над ее портретом, то из этого еще не следует, что я желаю простить ее.
Я не простил и тогда.
Я плакал о потерянном счастии, о тщетной мечте, но не о ней, как она теперь.