Я, может быть, и часто плачу; я не стыжусь в этом признаться, так же как и не стыжусь признаться, что любил прежде дитя мое больше всего на свете.
Все это, по-видимому, противоречит моей теперешней выходке.
Ты можешь сказать мне: если так, если вы равнодушны к судьбе той, которую уже не считаете вашей дочерью, то для чего же вы вмешиваетесь в то, что там теперь затевается?
Отвечаю: во-первых, для того, что не хочу дать восторжествовать низкому и коварному человеку, а во-вторых, из чувства самого обыкновенного человеколюбия.
Если она мне уже не дочь, то она все-таки слабое, незащищенное и обманутое существо, которое обманывают еще больше, чтоб погубить окончательно.
Ввязаться в дело прямо я не могу, а косвенно, дуэлью, могу.
Если меня убьют или прольют мою кровь, неужели она перешагнет через наш барьер, а может быть, через мой труп и пойдет с сыном моего убийцы к венцу, как дочь того царя (помнишь, у нас была книжка, по которой ты учился читать), которая переехала через труп своего отца в колеснице?
Да и, наконец, если пойдет на дуэль, так князья-то наши и сами свадьбы не захотят.
Одним словом, я не хочу этого брака и употреблю все усилия, чтоб его не было.
Понял меня теперь? помешать ее браку, то есть именно тому, что может восстановить ее доброе имя?
Ведь ей еще долго жить на свете; ей важно доброе имя.
— А плевать на все светские мнения, вот как она должна думать!
Она должна сознать, что главнейший позор заключается для нее в этом браке, именно в связи с этими подлыми людьми, с этим жалким светом.
Благородная гордость — вот ответ ее свету.
Тогда, может быть, и я соглашусь протянуть ей руку, и увидим, кто тогда осмелится опозорить дитя мое!
Такой отчаянный идеализм изумил меня.
Но я тотчас догадался, что он был сам не в себе и говорил сгоряча.
— Это слишком идеально, — отвечал я ему, — следственно, жестоко.
Вы требуете от нее силы, которой, может быть, вы не дали ей при рождении.
И разве она соглашается на брак потому, что хочет быть княгиней?
Ведь она любит; ведь это страсть, это фатум.
И наконец: вы требуете от нее презрения к светскому мнению, а сами перед ним преклоняетесь.
Князь вас обидел, публично заподозрил вас в низком побуждении обманом породниться с его княжеским домом, и вот вы теперь рассуждаете: если она сама откажет им теперь, после формального предложения с их стороны, то, разумеется, это будет самым полным и явным опровержением прежней клеветы.
Вот вы чего добиваетесь, вы преклоняетесь перед мнением самого князя, вы добиваетесь, чтоб он сам сознался в своей ошибке.
Вас тянет осмеять его, отмстить ему, и для этого вы жертвуете счастьем дочери.
Разве это не эгоизм?
Старик сидел мрачный и нахмуренный и долго не отвечал ни слова.
— Ты несправедлив ко мне, Ваня, — проговорил он наконец, и слеза заблистала на его ресницах, — клянусь тебе, несправедлив, но оставим это!
Я не могу выворотить перед тобой мое сердце, — продолжал он, приподнимаясь и берясь за шляпу, — одно скажу: ты заговорил сейчас о счастье дочери.
Я решительно и буквально не верю этому счастью, кроме того, что этот брак и без моего вмешательства никогда не состоится.
— Как так!
Почему вы думаете?
Вы, может быть, знаете что-нибудь? — вскричал я с любопытством.
— Нет, особенного ничего не знаю.
Но эта проклятая лисица не могла решиться на такое дело.
Все это вздор, одни козни.
Я уверен в этом, и помяни мое слово, что так и сбудется.
Во-вторых: если б этот брак и сбылся, то есть в таком только случае, если у того подлеца есть свой особый, таинственный, никому не известный расчет, по которому этот брак ему выгоден, — расчет, которого я решительно не понимаю, то реши сам, спроси свое собственное сердце: будет ли она счастлива в этом браке?
Попреки, унижения, подруга мальчишки, который уж и теперь тяготится ее любовью, а как женится — тотчас же начнет ее не уважать, обижать, унижать; в то же время сила страсти с ее стороны, по мере охлаждения с другой; ревность, муки, ад, развод, может быть, само преступление… нет, Ваня!
Если вы там это стряпаете, а ты еще помогаешь, то, предрекаю тебе, дашь ответ богу, но уж будет поздно!
Прощай!
Я остановил его.
— Послушайте, Николай Сергеич, решим так: подождем.
Будьте уверены, что не одни глаза смотрят за этим делом, и, может быть, оно разрешится самым лучшим образом, само собою, без насильственных и искусственных разрешений, как например эта дуэль.
Время — самый лучший разрешитель!
А наконец, позвольте вам сказать, что весь ваш проект совершенно невозможен.
Неужели ж вы могли хоть одну минуту думать, что князь примет ваш вызов?
— Как не примет?
Что ты, опомнись!
— Клянусь вам, не примет, и поверьте, что найдет отговорку совершенно достаточную; сделает все это с педантскою важностью, а между тем вы будете совершенно осмеяны…