Глава XI
Но только что я воротился к себе, голова моя закружилась, и я упал посреди комнаты.
Помню только крик Елены: она всплеснула руками и бросилась ко мне поддержать меня.
Это было последнее мгновение, уцелевшее в моей памяти…
Помню потом себя уже на постели.
Елена рассказывала мне впоследствии, что она вместе с дворником, принесшим в это время нам кушанье, перенесла меня на диван.
Несколько раз я просыпался и каждый раз видел склонившееся надо мной сострадательное, заботливое личико Елены.
Но все это я помню как сквозь сон, как в тумане, и милый образ бедной девочки мелькал передо мной среди забытья, как виденье, как картинка; она подносила мне пить, оправляла меня на постели или сидела передо мной, грустная, испуганная, и приглаживала своими пальчиками мои волосы.
Один раз вспоминаю ее тихий поцелуй на моем лице.
В другой раз, вдруг очнувшись ночью, при свете нагоревшей свечи, стоявшей передо мной на придвинутом к дивану столике, я увидел, что Елена прилегла лицом на мою подушку и пугливо спала, полураскрыв свои бледные губки и приложив ладонь к своей теплой щечке.
Но очнулся я хорошо уже только рано утром.
Свеча догорела вся; яркий, розовый луч начинавшейся зари уже играл на стене.
Елена сидела на стуле перед столом и, склонив свою усталую головку на левую руку, улегшуюся на столе, крепко спала, и, помню, я загляделся на ее детское личико, полное и во сне как-то не детски грустного выражения и какой-то странной, болезненной красоты; бледное, с длинными ресницами на худеньких щеках, обрамленное черными как смоль волосами, густо и тяжело ниспадавшими небрежно завязанным узлом на сторону.
Другая рука ее лежала на моей подушке.
Я тихо-тихо поцеловал эту худенькую ручку, но бедное дитя не проснулось, только как будто улыбка проскользнула на ее бледных губках.
Я смотрел-смотрел на нее и тихо заснул покойным, целительным сном.
В этот раз я проспал чуть не до полудня.
Проснувшись, я почувствовал себя почти выздоровевшим.
Только слабость и тягость во всех членах свидетельствовали о недавней болезни. Подобные нервные и быстрые припадки бывали со мною и прежде; я знал их хорошо.
Болезнь обыкновенно почти совсем проходила в сутки, что, впрочем, не мешало ей действовать в эти сутки сурово и круто.
Был уже почти полдень.
Первое, что я увидел, это протянутые в углу, на снурке, занавесы, купленные мною вчера.
Распорядилась Елена и отмежевала себе в комнате особый уголок.
Она сидела перед печкой и кипятила чайник.
Заметив, что я проснулся, она весело улыбнулась и тотчас же подошла ко мне.
— Друг ты мой, — сказал я, взяв ее за руку, — ты целую ночь за мной смотрела.
Я не знал, что ты такая добрая.
— А вы почему знаете, что я за вами смотрела; может быть, я всю ночь проспала? — спросила она, смотря на меня с добродушным и стыдливым лукавством и в то же время застенчиво краснея от своих слов.
— Я просыпался и видел все.
Ты заснула только перед рассветом.
— Хотите чаю? — перебила она, как бы затрудняясь продолжать этот разговор, что бывает со всеми целомудренными и сурово честными сердцами, когда об них им же заговорят с похвалою.
— Хочу, — отвечал я. — Но обедала ли ты вчера?
— Не обедала, а ужинала.
Дворник принес.
Вы, впрочем, не разговаривайте, а лежите покойно: вы еще не совсем здоровы, — прибавила она, поднося мне чаю и садясь на мою постель.
— Какое лежите!
До сумерек, впрочем, буду лежать, а там пойду со двора.
Непременно надо, Леночка.
— Ну, уж и надо!
К кому вы пойдете?
Уж не к вчерашнему гостю?
— Нет, не к нему.
— Вот и хорошо, что не к нему.
Это он вас расстроил вчера.
Так к его дочери?
— А ты почему знаешь про его дочь?
— Я все вчера слышала, — отвечала она потупившись.
Лицо ее нахмурилось.
Брови сдвинулись над глазами.
— Он дурной старик, — прибавила она потом.