— Зачем же вы неправду пишете?
— А вот прочти, вот видишь, вот эту книжку; ты уж раз ее смотрела.
Ты ведь умеешь читать?
— Умею.
— Ну вот и увидишь.
Эту книжку я написал.
— Вы? прочту…
Ей что-то очень хотелось мне сказать, но она, очевидно, затруднялась и была в большом волнении.
Под ее вопросами что-то крылось.
— А вам много за это платят? — спросила она, наконец.
— Да как случится.
Иногда много, а иногда и ничего нет, потому что работа не работается.
Эта работа трудная, Леночка.
— Так вы не богатый?
— Нет, не богатый.
— Так я буду работать и вам помогать…
Она быстро взглянула на меня, вспыхнула, опустила глаза и, ступив ко мне два шага, вдруг обхватила меня обеими руками, а лицом крепко-крепко прижалась к моей груди. Я с изумлением смотрел на нее.
— Я вас люблю… я не гордая, — проговорила она.
— Вы сказали вчера, что я гордая.
Нет, нет… я не такая… я вас люблю.
Вы только один меня любите…
Но уже слезы задушали ее.
Минуту спустя они вырвались из ее груди с такою силою, как вчера во время припадка.
Она упала передо мной на колени, целовала мои руки, ноги…
— Вы любите меня!.. — повторяла она, — вы только один, один!..
Она судорожно сжимала мои колени своими руками.
Все чувство ее, сдерживаемое столько времени, вдруг разом вырвалось наружу в неудержимом порыве, и мне стало понятно это странное упорство сердца, целомудренно таящего себя до времени и тем упорнее, тем суровее, чем сильнее потребность излить себя, высказаться, и все это до того неизбежного порыва, когда все существо вдруг до самозабвения отдается этой потребности любви, благодарности, ласкам, слезам…
Она рыдала до того, что с ней сделалась истерика.
Насилу я развел ее руки, обхватившие меня. Я поднял ее и отнес на диван.
Долго еще она рыдала, укрыв лицо в подушки, как будто стыдясь смотреть на меня, но крепко стиснув мою руку в своей маленькой ручке и не отнимая ее от своего сердца.
Мало-помалу она утихла, но все еще не подымала ко мне своего лица.
Раза два, мельком, ее глаза скользнули по моему лицу, и в них было столько мягкости и какого-то пугливого и снова прятавшегося чувства.
Наконец она покраснела и улыбнулась.
— Легче ли тебе? — спросил я, — чувствительная ты моя Леночка, больное ты мое дитя?
— Не Леночка, нет… — прошептала она, все еще пряча от меня свое личико.
— Не Леночка?
Как же?
— Нелли.
— Нелли?
Почему же непременно Нелли?
Пожалуй, это очень хорошенькое имя.
Так я тебя и буду звать, коли ты сама хочешь.
— Так меня мамаша звала… И никто так меня не звал, никогда, кроме нее… И я не хотела сама, чтоб меня кто звал так, кроме мамаши… А вы зовите; я хочу… Я вас буду всегда любить, всегда любить…
«Любящее и гордое сердечко, — подумал я, — а как долго надо мне было заслужить, чтоб ты для меня стала… Нелли».
Но теперь я уже знал, что ее сердце предано мне навеки.
— Нелли, послушай, — спросил я, как только она успокоилась.
— Ты вот говоришь, что тебя любила только одна мамаша и никто больше.
А разве твой дедушка и вправду не любил тебя?
— Не любил…
— А ведь ты плакала здесь о нем, помнишь, на лестнице, Она на минуту задумалась.