Где же?
— В Швейцарии.
Я везде была, и в Италии была, и в Париже была.
Я удивился.
— И ты помнишь, Нелли?
— Многое помню.
— Как же ты так хорошо по-русски знаешь, Нелли?
— Мамаша меня еще и там учила по-русски.
Она была русская, потому что ее мать была русская, а дедушка был англичанин, но тоже как русский.
А как мы сюда с мамашей воротились полтора года назад, я и научилась совсем.
Мамаша была уже тогда больная.
Тут мы стали все беднее и беднее.
Мамаша все плакала.
Она сначала долго отыскивала здесь в Петербурге дедушку и все говорила, что перед ним виновата, и все плакала… Так плакала, так плакала!
А как узнала, что дедушка бедный, то еще больше плакала.
Она к нему и письма часто писала, он все не отвечал.
— Зачем же мамаша воротилась сюда?
Только к отцу?
— Не знаю.
А там нам так хорошо было жить, — и глаза Нелли засверкали.
— Мамаша жила одна, со мной.
У ней был один друг, добрый, как вы… Он ее еще здесь знал.
Но он там умер, мамаша и воротилась…
— Так с ним-то мамаша твоя и ушла от дедушки?
— Нет, не с ним.
Мамаша ушла с другим от дедушки, а тот ее и оставил…
— С кем же, Нелли?
Нелли взглянула на меня и ничего не отвечала.
Она, очевидно, знала, с кем ушла ее мамаша и кто, вероятно, был и ее отец.
Ей было тяжело даже и мне назвать его имя…
Я не хотел ее мучить расспросами.
Это был характер странный, неровный и пылкий, но подавлявший в себе свои порывы; симпатичный, но замыкавшийся в гордость и недоступность.
Все время, как я ее знал, она, несмотря на то, что любила меня всем сердцем своим, самою светлою и ясною любовью, почти наравне с своею умершею матерью, о которой даже не могла вспоминать без боли, — несмотря на то, она редко была со мной наружу и, кроме этого дня, редко чувствовала потребность говорить со мной о своем прошедшем; даже, напротив, как-то сурово таилась от меня. Но в этот день, в продолжение нескольких часов, среди мук и судорожных рыданий, прерывавших рассказ ее, она передала мне все, что наиболее волновало и мучило ее в ее воспоминаниях, и никогда не забуду я этого страшного рассказа.
Но главная история ее еще впереди…
Это была страшная история; это история покинутой женщины, пережившей свое счастье; больной, измученной и оставленной всеми; отвергнутой последним существом, на которое она могла надеяться, — отцом своим, оскорбленным когда-то ею и в свою очередь выжившим из ума от нестерпимых страданий и унижений.
Это история женщины, доведенной до отчаяния; ходившей с своею девочкой, которую она считала еще ребенком, по холодным, грязным петербургским улицам и просившей милостыню; женщины, умиравшей потом целые месяцы в сыром подвале и которой отец отказывал в прощении до последней минуты ее жизни и только в последнюю минуту опомнившийся и прибежавший простить ее, но уже заставший один холодный труп вместо той, которую любил больше всего на свете.
Это был странный рассказ о таинственных, даже едва понятных отношениях выжившего из ума старика с его маленькой внучкой, уже понимавшей его, уже понимавшей, несмотря на свое детство, многое из того, до чего не развивается иной в целые годы своей обеспеченной и гладкой жизни.
Мрачная это была история, одна из тех мрачных и мучительных историй, которые так часто и неприметно, почти таинственно, сбываются под тяжелым петербургским небом, в темных, потаенных закоулках огромного города, среди взбалмошного кипения жизни, тупого эгоизма, сталкивающихся интересов, угрюмого разврата, сокровенных преступлений, среди всего этого кромешного ада бессмысленной и ненормальной жизни…
Но эта история еще впереди…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава I
Давно уже наступили сумерки, настал вечер, и только тогда я очнулся от мрачного кошмара и вспомнил о настоящем.
— Нелли, — сказал я, — вот ты теперь больна, расстроена, а я должен тебя оставить одну, взволнованную и в слезах.
Друг мой!
Прости меня и узнай, что тут есть тоже одно любимое и непрощенное существо, несчастное, оскорбленное и покинутое.
Она ждет меня.
Да и меня самого влечет теперь после твоего рассказа так, что я, кажется, не перенесу, если не увижу ее сейчас, сию минуту…
Не знаю, поняла ли Нелли все, что я ей говорил.
Я был взволнован и от рассказа и от недавней болезни; но я бросился к Наташе.
Было уже поздно, час девятый, когда я вошел к ней.