Еще на улице, у ворот дома, в котором жила Наташа, я заметил коляску, и мне показалось, что это коляска князя.
Вход к Наташе был со двора.
Только что я стал входить на лестницу, я заслышал перед собой, одним всходом выше, человека, взбиравшегося ощупью, осторожно, очевидно незнакомого с местностью.
Мне вообразилось, что это должен быть князь; но вскоре я стал разуверяться.
Незнакомец, взбираясь наверх, ворчал и проклинал дорогу и все сильнее и энергичнее, чем выше он подымался.
Конечно, лестница была узкая, грязная, крутая, никогда не освещенная; но таких ругательств, какие начались в третьем этаже, я бы никак не мог приписать князю: взбиравшийся господин ругался, как извозчик.
Но с третьего этажа начался свет; у Наташиных дверей горел маленький фонарь.
У самой двери я нагнал моего незнакомца, и каково же было мое изумление, когда я узнал в нем князя.
Кажется, ему чрезвычайно было неприятно так нечаянно столкнуться со мною.
Первое мгновение он не узнал меня; но вдруг все лицо его преобразилось.
Первый, злобный и ненавистный взгляд его на меня сделался вдруг приветливым и веселым, и он с какою-то необыкновенною радостью протянул мне обе руки.
— Ах, это вы!
А я только что хотел было стать на колена и молить бога о спасении моей жизни.
Слышали, как я ругался?
И он захохотал простодушнейшим образом.
Но вдруг лицо его приняло серьезное и заботливое выражение.
— И Алеша мог поместить Наталью Николаевну в такой квартире! — сказал он, покачивая головою.
— Вот эти-то так называемые мелочи и обозначают человека.
Я боюсь за него.
Он добр, у него благородное сердце, но вот вам пример: любит без памяти, а помещает ту, которую любит, в такой конуре.
Я даже слышал, что иногда хлеба не было, — прибавил он шепотом, отыскивая ручку колокольчика.
— У меня голова трещит, когда подумаю о его будущности, а главное, о будущности Анны Николаевны, когда она будет его женой…
Он ошибся именем и не заметил того, с явною досадою не находя колокольчика.
Но колокольчика и не было.
Я подергал ручку замка, и Мавра тотчас же нам отворила, суетливо встречая нас.
В кухне, отделявшейся от крошечной передней деревянной перегородкой, сквозь отворенную дверь заметны были некоторые приготовления: все было как-то не по-всегдашнему, вытерто и вычищено; в печи горел огонь; на столе стояла какая-то новая посуда.
Видно было, что нас ждали.
Мавра бросилась снимать наши пальто.
— Алеша здесь? — спросил я ее.
— Не бывал, — шепнула она мне как-то таинственно.
Мы вошли к Наташе.
В ее комнате не было никаких особенных приготовлений; все было по-старому.
Впрочем, у нее всегда было все так чисто и мило, что нечего было и прибирать.
Наташа встретила нас, стоя перед дверью.
Я поражен был болезненной худобой и чрезвычайной бледностью ее лица, хотя румянец и блеснул на одно мгновение на ее помертвевших щеках.
Глаза были лихорадочные.
Она молча и торопливо протянула князю руку, приметно суетясь и теряясь.
На меня же она и не взглянула.
Я стоял и ждал молча.
— Вот и я! — дружески и весело заговорил князь, — только несколько часов как воротился.
Все это время вы не выходили из моего ума (он нежно поцеловал ее руку), — и сколько, сколько я передумал о вас!
Сколько выдумал вам сказать, передать… Ну, да мы наговоримся!
Во-первых, мой ветрогон, которого, я вижу, еще здесь нет…
— Позвольте, князь, — перебила его Наташа, покраснев и смешавшись, — мне надо сказать два слова Ивану Петровичу.
Ваня, пойдем… два слова…
Она схватила меня за руку и повела за ширмы.
— Ваня, — сказала она шепотом, заведя меня в самый темный угол, — простишь ты меня или нет?
— Наташа, полно, что ты!
— Нет, нет, Ваня, ты слишком часто и слишком много прощал мне, но ведь есть же конец всякому терпению.
Ты меня никогда не разлюбишь, я знаю, но ты меня назовешь неблагодарною, а я вчера и третьего дня была пред тобой неблагодарная, эгоистка, жестокая…