— Да тут нечего и объяснять.
Я говорю очень просто.
Вы ведь знаете, какой он ветреный, забывчивый.
Ну вот, как ему дана теперь полная свобода, он и увлекся.
— Но так увлекаться невозможно, тут что-нибудь да есть, и только что он приедет, я заставлю его объяснить это дело.
Но более всего меня удивляет, что вы как будто и меня в чем-то обвиняете, тогда как меня даже здесь и не было.
А впрочем, Наталья Николаевна, я вижу, вы на него очень сердитесь, — и это понятно!
Вы имеете на то все права, и… и… разумеется, я первый виноват, ну хоть потому только, что я первый подвернулся; не правда ли? — продолжал он, обращаясь ко мне с раздражительною усмешкою.
Наташа вспыхнула.
— Позвольте, Наталья Николаевна, — продолжал он с достоинством, — соглашаюсь, что я виноват, но только в том, что уехал на другой день после нашего знакомства, так что вы, при некоторой мнительности, которую я замечаю в вашем характере, уже успели изменить обо мне ваше мнение, тем более что тому способствовали обстоятельства.
Не уезжал бы я — вы бы меня узнали лучше, да и Алеша не ветреничал бы под моим надзором.
Сегодня же вы услышите, что я наговорю ему.
— То есть сделаете, что он мною начнет тяготиться.
Невозможно, чтоб, при вашем уме, вы вправду думали, что такое средство мне поможет.
— Так уж не хотите ли вы намекнуть, что я нарочно хочу так устроить, чтоб он вами тяготился?
Вы обижаете меня, Наталья Николаевна.
— Я стараюсь как можно меньше употреблять намеков, с кем бы я ни говорила, — отвечала Наташа, — напротив, всегда стараюсь говорить как можно прямее, и вы, может быть, сегодня же убедитесь в этом.
Обижать я вас не хочу, да и незачем, хоть уж потому только, что вы моими словами не обидитесь, что бы я вам ни сказала.
В этом я совершенно уверена, потому что совершенно понимаю наши взаимные отношения: ведь вы на них не можете смотреть серьезно, не правда ли?
Но если я в самом деле вас обидела, то готова просить прощения, чтоб исполнить перед вами все обязанности… гостеприимства.
Несмотря на легкий и даже шутливый тон, с которым Наташа произнесла эту фразу, со смехом на губах, никогда еще я не видал ее до такой степени раздраженною.
Теперь только я понял, до чего наболело у нее на сердце в эти три дня.
Загадочные слова ее, что она уже все знает и обо всем догадалась, испугали меня; они прямо относились к князю.
Она изменила о нем свое мнение и смотрела на него как на своего врага, — это было очевидно.
Она, видимо, приписывала его влиянию все свои неудачи с Алешей и, может быть, имела на это какие-нибудь данные.
Я боялся между ними внезапной сцены.
Шутливый тон ее был слишком обнаружен, слишком не закрыт.
Последние же слова ее князю о том, что он не может смотреть на их отношения серьезно, фраза об извинении по обязанности гостеприимства, ее обещание, в виде угрозы, доказать ему в этот же вечер, что она умеет говорить прямо, — все это было до такой степени язвительно и немаскировано, что не было возможности, чтоб князь не понял всего этого.
Я видел, что он изменился в лице, но он умел владеть собою.
Он тотчас же показал вид, что не заметил этих слов, не понял их настоящего смысла, и, разумеется, отделался шуткой.
— Боже меня сохрани требовать извинений! — подхватил он смеясь.
— Я вовсе не того хотел, да и не в моих правилах требовать извинения от женщины.
Еще в первое наше свидание я отчасти предупредил вас о моем характере, а потому вы, вероятно, не рассердитесь на меня за одно замечание, тем более что оно будет вообще о всех женщинах; вы тоже, вероятно, согласитесь с этим замечанием, — продолжал он, с любезностью обращаясь ко мне.
— Именно, я заметил, в женском характере есть такая черта, что если, например, женщина в чем виновата, то скорей она согласится потом, впоследствии, загладить свою вину тысячью ласк, чем в настоящую минуту, во время самой очевидной улики в проступке, сознаться в нем и попросить прощения.
Итак, если только предположить, что я вами обижен, то теперь, в настоящую минуту, я нарочно не хочу извинения; мне выгоднее будет впоследствии, когда вы сознаете вашу ошибку и захотите ее загладить перед мной… тысячью ласк.
А вы так добры, так чисты, свежи, так наружу, что минута, когда вы будете раскаиваться, предчувствую это, будет очаровательна.
А лучше, вместо извинения, скажите мне теперь, не могу ли я сегодня же чем-нибудь доказать вам, что я гораздо искреннее и прямее поступаю с вами, чем вы обо мне думаете?
Наташа покраснела.
Мне тоже показалось, что в ответе князя слышится какой-то уж слишком легкий, даже небрежный тон, какая-то нескромная шутливость.
— Вы хотите мне доказать, что вы со мной прямы и простодушны? — спросила Наташа, с вызывающим видом смотря на него.
— Да.
— Если так, исполните мою просьбу.
— Заранее даю слово.
— Вот она: ни одним словом, ни одним намеком обо мне не беспокоить Алешу ни сегодня, ни завтра.
Ни одного упрека за то, что он забыл меня; ни одного наставления.
Я именно хочу встретить его так, как будто ничего между нами не было, чтоб он и заметить ничего не мог.
Мне это надо.
Дадите вы мне такое слово?
— С величайшим удовольствием, — отвечал князь, — и позвольте мне прибавить от всей души, что я редко в ком встречал более благоразумного и ясного взгляда на такие дела… Но вот, кажется, и Алеша.
Действительно, в передней послышался шум.