Наташа вздрогнула и как будто к чему-то приготовилась. Князь сидел с серьезною миною и ожидал, что-то будет; он пристально следил за Наташей.
Но дверь отворилась, и к нам влетел Алеша.
Глава II
Он именно влетел с каким-то сияющим лицом, радостный, веселый.
Видно было, что он весело и счастливо провел эти четыре дня.
На нем как будто написано было, что он хотел нам что-то сообщить.
— Вот и я! — провозгласил он на всю комнату.
— Тот, которому бы надо быть раньше всех.
Но сейчас узнаете все, все, все!
Давеча, папаша, мы с тобой двух слов не успели сказать, а мне много надо было сказать тебе.
Это он мне только в добрые свои минуты позволяет говорить себе: ты, — прервал он, обращаясь ко мне, — ей-богу, в иное время запрещает!
И какая у него является тактика: начинает сам говорить мне вы.
Но с этого дня я хочу, чтоб у него всегда были добрые минуты, и сделаю так!
Вообще я весь переменился в эти четыре дня, совершенно, совершенно переменился и все вам расскажу.
Но это впереди.
А главное теперь: вот она! вот она! опять!
Наташа, голубчик, здравствуй, ангел ты мой! — говорил он, усаживаясь подле нее и жадно целуя ее руку, — тосковал-то я по тебе в эти дни!
Но что хочешь — не мог!
Управиться не мог. Милая ты моя!
Как будто ты похудела немножко, бледненькая стала какая…
Он в восторге покрывал ее руки поцелуями, жадно смотрел на нее своими прекрасными глазами, как будто не мог наглядеться.
Я взглянул на Наташу и по лицу ее угадал, что у нас были одни мысли: он был вполне невинен.
Да и когда, как этот невинный мог бы сделаться виноватым?
Яркий румянец прилил вдруг к бледным щекам Наташи, точно вся кровь, собравшаяся в ее сердце, отхлынула вдруг в голову.
Глаза ее засверкали, и она гордо взглянула на князя.
— Но где же… ты был… столько дней? — проговорила она сдержанным и прерывающимся голосом.
Она тяжело и неровно дышала.
Боже мой, как она любила его!
— То-то и есть, что я в самом деле как будто виноват перед тобой; да что: как будто! разумеется, виноват, и сам это знаю, и приехал с тем, что знаю.
Катя вчера и сегодня говорила мне, что не может женщина простить такую небрежность (ведь она все знает, что было у нас здесь во вторник; я на другой же день рассказал). Я с ней спорил, доказывал ей, говорил, что эта женщина называется Наташа и что во всем свете, может быть, только одна есть равная ей: это Катя; и я приехал сюда, разумеется зная, что я выиграл в споре.
Разве такой ангел, как ты, может не простить?
«Не был, стало быть, непременно что-нибудь помешало, а не то что разлюбил», — вот как будет думать моя Наташа!
Да и как тебя разлюбить?
Разве возможно?
Все сердце наболело у меня по тебе.
Но я все-таки виноват!
А когда узнаешь все, меня же первая оправдаешь!
Сейчас все расскажу, мне надобно излить душу пред всеми вами; с тем и приехал.
Хотел было сегодня (было полминутки свободной) залететь к тебе, чтоб поцеловать тебя на лету, но и тут неудача: Катя немедленно потребовала к себе по важнейшим делам.
Это еще до того времени, когда я на дрожках сидел, папа, и ты меня видел; это я другой раз, по другой записке к Кате тогда ехал.
У нас ведь теперь целые дни скороходы с записками из дома в дом бегают.
Иван Петрович, вашу записку я только вчера ночью успел прочесть, и вы совершенно правы во всем, что вы там записали.
Но что же делать: физическая невозможность!
Так и подумал: завтра вечером во всем оправдаюсь; потому что уж сегодня вечером невозможно мне было не приехать к тебе, Наташа.
— Какая это записка? — спросила Наташа.
— Он у меня был, не застал, разумеется, и сильно разругал в письме, которое мне оставил, за то, что к тебе не хожу.
И он совершенно прав.
Это было вчера.
Наташа взглянула на меня.
— Но если у тебя доставало времени бывать с утра до вечера у Катерины Федоровны… — начал было князь.