— Знаю, знаю, что ты скажешь, — перебил Алеша: —
«Если мог быть у Кати, то у тебя должно быть вдвое причин быть здесь».
Совершенно с тобой согласен и даже прибавлю от себя: не вдвое причин, а в миллион больше причин!
Но, во-первых, бывают же странные, неожиданные события в жизни, которые все перемешивают и ставят вверх дном. Ну, вот и со мной случились такие события.
Говорю же я, что в эти дни я совершенно изменился, весь до конца ногтей; стало быть, были же важные обстоятельства!
— Ах, боже мой, да что же с тобой было!
Не томи, пожалуйста! — вскричала Наташа, улыбаясь на горячку Алеши.
В самом деле, он был немного смешон: он торопился; слова вылетали у него быстро, часто, без порядка, какой-то стукотней.
Ему все хотелось говорить, говорить, рассказать.
Но, рассказывая, он все-таки не покидал руки Наташи и беспрерывно подносил ее к губам, как будто не мог нацеловаться.
— В том-то и дело, что со мной было, — продолжал Алеша.
— Ах, друзья мои! Что я видел, что делал, каких людей узнал!
Во-первых, Катя: это такое совершенство!
Я ее совсем, совсем не знал до сих пор!
И тогда, во вторник, когда я говорил тебе об ней, Наташа, — помнишь, я еще с таким восторгом говорил, ну, так и тогда даже я ее совсем почти не знал.
Она сама таилась от меня до самого теперешнего времени.
Но теперь мы совершенно узнали друг друга.
Мы с ней уж теперь на ты.
Но начну сначала: во-первых, Наташа, если б ты могла только слышать, что она говорила мне про тебя, когда я на другой день, в среду, рассказал ей, что здесь между нами было… А кстати: припоминаю, каким я был глупцом перед тобой, когда я приехал к тебе тогда утром, в среду!
Ты встречаешь меня с восторгом, ты вся проникнута новым положением нашим, ты хочешь говорить со мной обо всем этом; ты грустна и в то же время шалишь и играешь со мной, а я — такого солидного человека из себя корчу!
О глупец! Глупец!
Ведь, ей-богу же, мне хотелось порисоваться, похвастаться, что я скоро буду мужем, солидным человеком, и нашел же перед кем хвастаться, — перед тобой!
Ах, как, должно быть, ты тогда надо мной смеялась и как я стоил твоей насмешки!
Князь сидел молча и с какой-то торжествующе иронической улыбкой смотрел на Алешу.
Точно он рад был, что сын выказывает себя с такой легкомысленной и даже смешной точки зрения.
Весь этот вечер я прилежно наблюдал его и совершенно убедился, что он вовсе не любит сына, хотя и говорили про слишком горячую отцовскую любовь его.
— После тебя я поехал к Кате, — сыпал свой рассказ Алеша.
— Я уже сказал, что мы только в это утро совершенно узнали друг друга, и странно как-то это произошло… не помню даже… Несколько горячих слов, несколько ощущений, мыслей, прямо высказанных, и мы — сблизились навеки.
Ты должна, должна узнать ее, Наташа!
Как она рассказала, как она растолковала мне тебя!
Как объяснила мне, какое ты сокровище для меня!
Мало-помалу она объяснила мне все свои идеи и свой взгляд на жизнь; это такая серьезная, такая восторженная девушка!
Она говорила о долге, о назначении нашем, о том, что мы все должны служить человечеству, и так как мы совершенно сошлись, в какие-нибудь пять-шесть часов разговора, то кончили тем, что поклялись друг другу в вечной дружбе и в том, что во всю жизнь нашу будем действовать вместе!
— В чем же действовать? — с удивлением спросил князь.
— Я так изменился, отец, что все это, конечно, должно удивлять тебя; даже заранее предчувствую все твои возражения, — отвечал торжественно Алеша.
— Все вы люди практические, у вас столько выжитых правил, серьезных, строгих; на все новое, на все молодое, свежее вы смотрите недоверчиво, враждебно, насмешливо.
Но теперь уж я не тот, каким ты знал меня несколько дней тому назад.
Я другой!
Я смело смотрю в глаза всему и всем на свете.
Если я знаю, что мое убеждение справедливо, я преследую его до последней крайности; и если я не собьюсь с дороги, то я честный человек.
С меня довольно.
Говорите после того, что хотите, я в себе уверен.
— Ого! — сказал князь насмешливо.
Наташа с беспокойством оглядела нас.
Она боялась за Алешу.
Ему часто случалось очень невыгодно для себя увлекаться в разговоре, и она знала это.
Ей не хотелось, чтоб Алеша выказал себя с смешной стороны перед нами и особенно перед отцом.
— Что ты, Алеша!
Ведь это уж философия какая-то, — сказала она, — тебя, верно, кто-нибудь научил… ты бы лучше рассказывал.
— Да я и рассказываю! — вскричал Алеша.