— Вот видишь: у Кати есть два дальние родственника, какие-то кузены, Левинька и Боринька, один студент, а другой просто молодой человек.
Она с ними имеет сношения, а те — просто необыкновенные люди!
К графине они почти не ходят, по принципу.
Когда мы говорили с Катей о назначении человека, о призвании и обо всем этом, она указала мне на них и немедленно дала мне к ним записку; я тотчас же полетел с ними знакомиться.
В тот же вечер мы сошлись совершенно.
Там было человек двенадцать разного народу — студентов, офицеров, художников; был один писатель… они все вас знают, Иван Петрович, то есть читали ваши сочинения и много ждут от вас в будущем.
Так они мне сами сказали.
Я говорил им, что с вами знаком, и обещал им вас познакомить с ними.
Все они приняли меня по-братски, с распростертыми объятиями.
Я с первого же разу сказал им, что буду скоро женатый человек; так они и принимали меня за женатого человека.
Живут они в пятом этаже, под крышами; собираются как можно чаще, но преимущественно по средам, к Левиньке и Бориньке.
Это все молодежь свежая; все они с пламенной любовью ко всему человечеству; все мы говорили о нашем настоящем, будущем, о науках, о литературе и говорили так хорошо, так прямо и просто… Туда тоже ходит один гимназист.
Как они обращаются между собой, как они благородны!
Я не видал еще до сих пор таких!
Где я бывал до сих пор?
Что я видал?
На чем я вырос?
Одна ты только, Наташа, и говорила мне что-нибудь в этом роде.
Ах, Наташа, ты непременно должна познакомиться с ними; Катя уже знакома.
Они говорят об ней чуть не с благоговением, и Катя уже говорила Левиньке и Бориньке, что когда она войдет в права над своим состоянием, то непременно тотчас же пожертвует миллион на общественную пользу.
— И распорядителями этого миллиона, верно, будут Левинька и Боринька и их вся компания? — спросил князь.
— Неправда, неправда; стыдно, отец, так говорить! — с жаром вскричал Алеша, — я подозреваю твою мысль!
А об этом миллионе действительно был у нас разговор, и долго решали: как его употребить?
Решили наконец, что прежде всего на общественное просвещение…
— Да, я действительно не совсем знал до сих пор Катерину Федоровну, — заметил князь как бы про себя, все с той же насмешливой улыбкой.
— Я, впрочем, многого от нее ожидал, но этого…
— Чего этого! — прервал Алеша, — что тебе так странно?
Что это выходит несколько из вашего порядка? Что никто до сих пор не жертвовал миллиона, а она пожертвует?
Это, что ли?
Но, что ж, если она не хочет жить на чужой счет; потому что жить этими миллионами значит жить на чужой счет (я только теперь это узнал).
Она хочет быть полезна отечеству и всем и принесть на общую пользу свою лепту.
Про лепту-то еще мы в прописях читали, а как эта лепта запахла миллионом, так уж тут и не то?
И на чем держится все это хваленое благоразумие, в которое я так верил!
Что ты так смотришь на меня, отец?
Точно ты видишь перед собой шута, дурачка!
Ну, что ж что дурачок!
Послушала бы ты, Наташа, что говорила об этом Катя:
«Не ум главное, а то, что направляет его, — натура, сердце, благородные свойства, развитие».
Но главное, на этот счет есть гениальное выражение Безмыгина.
Безмыгин — это знакомый Левиньки и Бориньки и, между нами, голова, и действительно гениальная голова!
Не далее как вчера он сказал к разговору: дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак!
Какова правда!
Такие изречения у него поминутно.
Он сыплет истинами.
— Действительно гениально! — заметил князь.
— Ты все смеешься.
Но ведь я от тебя ничего никогда не слыхал такого; и от всего вашего общества тоже никогда не слыхал.
У вас, напротив, всь это как-то прячут, всь бы пониже к земле, чтоб все росты, все носы выходили непременно по каким-то меркам, по каким-то правилам — точно это возможно! Точно это не в тысячу раз невозможнее, чем то, об чем мы говорим и что думаем.
А еще называют нас утопистами!
Послушал бы ты, как они мне вчера говорили…