— Но что же, об чем вы говорите и думаете?
Расскажи, Алеша, я до сих пор как-то не понимаю, — сказала Наташа.
— Вообще обо всем, что ведет к прогрессу, к гуманности, к любви; все это говорится по поводу современных вопросов.
Мы говорим о гласности, о начинающихся реформах, о любви к человечеству, о современных деятелях; мы их разбираем, читаем.
Но, главное, мы дали друг другу слово быть совершенно между собой откровенными и прямо говорить друг другу все о самих себе, не стесняясь.
Только откровенность, только прямота могут достигнуть цели.
Об этом особенно старается Безмыгин.
Я рассказал об этом Кате, и она совершенно сочувствует Безмыгину.
И потому мы все, под руководством Безмыгина, дали себе слово действовать честно и прямо всю жизнь, и что бы ни говорили о нас, как бы ни судили о нас, — не смущаться ничем, не стыдиться нашей восторженности, наших увлечений, наших ошибок и идти напрямки.
Коли ты хочешь, чтоб тебя уважали, во-первых и главное, уважай сам себя; только этим, только самоуважением ты заставишь и других уважать себя.
Это говорит Безмыгин, и Катя совершенно с ним согласна.
Вообще мы теперь уговариваемся в наших убеждениях и положили заниматься изучением самих себя порознь, а все вместе толковать друг другу друг друга…
— Что за галиматья! — вскричал князь с беспокойством, — и кто этот Безмыгин?
Нет, это так оставить нельзя…
— Чего нельзя оставить? — подхватил Алеша, — слушай, отец, почему я говорю все это теперь, при тебе?
Потому что хочу и надеюсь ввести и тебя в наш круг.
Я дал уже там и за тебя слово.
Ты смеешься, ну, я так и знал, что ты будешь смеяться!
Но выслушай!
Ты добр, благороден; ты поймешь.
Ведь ты не знаешь, ты не видал никогда этих людей, не слыхал их самих.
Положим, что ты обо всем этом слышал, все изучил, ты ужасно учен; но самих-то их ты не видал, у них не был, а потому как же ты можешь судить о них верно!
Ты только воображаешь, что знаешь.
Нет, ты побудь у них, послушай их и тогда, — и тогда я даю слово за тебя, что ты будешь наш!
А главное, я хочу употребить все средства, чтоб спасти тебя от гибели в твоем обществе, к которому ты так прилепился, и от твоих убеждений.
Князь молча и с ядовитейшей насмешкой выслушал эту выходку; злость была в лице его.
Наташа следила за ним с нескрываемым отвращением.
Он видел это, но показывал, что не замечает.
Но как только Алеша кончил, князь вдруг разразился смехом.
Он даже упал на спинку стула, как будто был не в силах сдержать себя.
Но смех этот был решительно выделанный.
Слишком заметно было, что он смеялся единственно для того, чтоб как можно сильнее обидеть и унизить своего сына.
Алеша действительно огорчился; все лицо его изобразило чрезвычайную грусть.
Но он терпеливо переждал, когда кончится веселость отца.
— Отец, — начал он грустно, — для чего же ты смеешься надо мной?
Я шел к тебе прямо и откровенно.
Если, по твоему мнению, я говорю глупости, вразуми меня, а не смейся надо мною.
Да и над чем смеяться?
Над тем, что для меня теперь свято, благородно?
Ну, пусть я заблуждаюсь, пусть это все неверно, ошибочно, пусть я дурачок, как ты несколько раз называл меня; но если я и заблуждаюсь, то искренно, честно; я не потерял своего благородства.
Я восторгаюсь высокими идеями.
Пусть они ошибочны, но основание их свято.
Я ведь сказал тебе, что ты и все ваши ничего еще не сказали мне такого же, что направило бы меня, увлекло бы за собой.
Опровергни их, скажи мне что-нибудь лучше ихнего, и я пойду за тобой, но не смейся надо мной, потому что это очень огорчает меня.
Алеша произнес это чрезвычайно благородно и с каким-то строгим достоинством.
Наташа с сочувствием следила за ним.
Князь даже с удивлением выслушал сына и тотчас же переменил свой тон.
— Я вовсе не хотел оскорбить тебя, друг мой, — отвечал он, — напротив, я о тебе сожалею.
Ты приготовляешься к такому шагу в жизни, при котором пора бы уже перестать быть таким легкомысленным мальчиком.
Вот моя мысль.