Простите меня, Наталья Николаевна, что я изменил моему слову.
Но теперешнее дело серьезнее этого слова: вы сами поймете это… Знаешь ли ты, Алеша, что я застал Наталью Николаевну среди таких страданий, что понятно, в какой ад ты обратил для нее эти четыре дня, которые, напротив, должны бы быть лучшими днями ее жизни.
Такие поступки, с одной стороны, и — слова, слова и слова — с другой… неужели я не прав!
И ты можешь после этого обвинять меня, когда сам кругом виноват?
Князь кончил.
Он даже увлекся своим красноречием и не мог скрыть от нас своего торжества.
Когда Алеша услышал о страданиях Наташи, то с болезненной тоской взглянул на нее, но Наташа уже решилась.
— Полно, Алеша, не тоскуй, — сказала она, — другие виноватее тебя.
Садись и выслушай, что я скажу сейчас твоему отцу.
Пора кончить!
— Объяснитесь, Наталья Николаевна, — подхватил князь, — убедительно прошу вас!
Я уже два часа слышу об этом загадки.
Это становится невыносимо, и, признаюсь, не такой ожидал я здесь встречи.
— Может быть; потому что думали очаровать нас словами, так что мы и не заметим ваших тайных намерений.
Что вам объяснять!
Вы сами все знаете и все понимаете.
Алеша прав.
Самое первое желание ваше — разлучить нас.
Вы заранее почти наизусть знали все, что здесь случится, после того вечера, во вторник, и рассчитали все как по пальцам.
Я уже сказала вам, что вы смотрите и на меня и на сватовство, вами затеянное, не серьезно.
Вы шутите с нами; вы играете и имеете вам известную цель.
Игра ваша верная.
Алеша был прав, когда укорял вас, что вы смотрите на все это как на водевиль.
Вы бы, напротив, должны были радоваться, а не упрекать Алешу, потому что он, не зная ничего, исполнил все, что вы от него ожидали; может быть, даже и больше.
Я остолбенел от изумления. Я и ожидал, что в этот вечер случится какая-нибудь катастрофа.
Но слишком резкая откровенность Наташи и нескрываемый презрительный тон ее слов изумили меня до последней крайности.
Стало быть, она действительно что-то знала, думал я, и безотлагательно решилась на разрыв.
Может быть, даже с нетерпением ждала князя, чтобы разом все прямо в глаза ему высказать.
Князь слегка побледнел.
Лицо Алеши изображало наивный страх и томительное ожидание.
— Вспомните, в чем вы меня сейчас обвинили! — вскричал князь, — и хоть немножко обдумайте ваши слова… я ничего не понимаю.
— А!
Так вы не хотите понять с двух слов, — сказала Наташа, — даже он, даже вот Алеша вас понял так же, как и я, а мы с ним не сговаривались, даже не видались!
И ему тоже показалось, что вы играете с нами недостойную, оскорбительную игру, а он любит вас и верит в вас, как в божество.
Вы не считали за нужное быть с ним поосторожнее, похитрее; рассчитывали, что он не догадается.
Но у него чуткое, нежное, впечатлительное сердце, и ваши слова, ваш тон, как он говорит, у него остались на сердце…
— Ничего, ничего не понимаю! — повторил князь, с видом величайшего изумления обращаясь ко мне, точно брал меня в свидетели.
Он был раздражен и разгорячился.
— Вы мнительны, вы в тревоге, — продолжал он, обращаясь к ней,
— просто-запросто вы ревнуете к Катерине Федоровне и потому готовы обвинить весь свет и меня первого, и… и позвольте уж все сказать: странное мнение можно получить о вашем характере… Я не привык к таким сценам; я бы минуты не остался здесь после этого, если б не интересы моего сына… Я все еще жду, не благоволите ли вы объясниться?
— Так вы все-таки упрямитесь и не хотите понять с двух слов, несмотря на то что все это наизусть знаете?
Вы непременно хотите, чтоб я вам все прямо высказала?
— Я только этого и добиваюсь.
— Хорошо же, слушайте же, — вскричала Наташа, сверкая глазами от гнева,
— я выскажу все, все!
Глава III
Она встала и начала говорить стоя, не замечая того от волнения.
Князь слушал, слушал и тоже встал с места.
Вся сцена становилась слишком торжественною.
— Припомните сами свои слова во вторник, — начала Наташа.