– Он тебе нравится?
– Да не особенно.
Он меня почему-то раздражает.
Он был совсем не в ее вкусе.
Небольшого роста, но не коренастый, скорее худощавый; смуглый, безусый, с очень правильными, четкими чертами лица.
Глаза почти черные, но небольшие, не слишком живые, взгляд упорный, в общем странные глаза, не очень приятные.
При том, что нос у него прямой, аккуратный, лоб высокий, рот хорошо очерчен, он должен бы быть красив.
А его, как ни странно, красивым не назовешь.
Когда Китти стала о нем задумываться, ее поразило, какие хорошие у него черты лица, если брать их по отдельности.
Выражение у него было чуть язвительное. Узнав его поближе, Китти почувствовала, что ей с ним как-то неловко.
В нем не было легкости.
Сезон подходил к концу, они часто виделись, но он оставался все таким же отчужденным и непроницаемым.
Он не то чтобы робел перед ней, но держался несвободно и в разговоре по-прежнему избегал личных тем.
Китти пришла к выводу, что он нисколечко в нее не влюблен.
Сейчас он не прочь беседовать с ней, но в ноябре, когда он вернется в Гонконг, он и думать о ней забудет.
Не исключено, что в Гонконге у него есть невеста – какая-нибудь сестра милосердия в больнице, дочка священника, работящая, скучная, некрасивая, с большими ногами. Вот такая жена ему и нужна.
А потом состоялась помолвка Дорис с Джеффри Деннисоном.
У Дорис в восемнадцать лет вполне приличный жених, а ей уже двадцать пять, и у нее никого, даже на примете.
А вдруг она вообще не выйдет замуж?
За весь этот год ей сделал предложение только двадцатилетний юнец, еще учится в Оксфорде. Нe брать же в мужья мальчика на пять лет моложе себя!
В прошлом году она отказала кавалеру ордена Бани, вдовцу с тремя детьми.
Пожалуй, зря отказала.
Мать теперь поедом ее будет есть, а Дорис… Дорис, которую всегда приносили в жертву, потому что блестящее замужество прочили не ей, а Китти, – Дорис, можно не сомневаться, будет торжествовать победу.
У Китти больно сжималось сердце.
11
Но как-то днем, по дороге домой из магазина «Хэрродз», она встретила на Бромптон-роуд Уолтера Фейна.
Он остановился, заговорил с ней, спросил как бы мимоходом, не хочет ли она пройтись по Гайд-парку.
Домой ее не тянуло – в эти дни ее ждало там мало приятного.
Они пошли рядом, как всегда переговариваясь о том о сем, и он, между прочим, спросил, где она думает провести лето.
– О, мы всегда забираемся в какую-нибудь глушь.
Понимаете, папа страшно устает за зиму, и мы стараемся выбрать самое тихое местечко.
Китти хитрила – она отлично знала, что работы у ее отца не так много, чтобы ему валиться с ног от усталости, да к тому же при выборе летнего пристанища никто не стал бы считаться с его удобствами.
Но тихое местечко означало недорогое.
– Не находите ли вы, что эти кресла выглядят соблазнительно? – спросил он вдруг.
Проследив за его взглядом, она увидела два зеленых кресла, стоявших особняком на траве, под деревом.
– Так давайте на них посидим, – сказала она.
Но когда они сели, он словно впал в непонятную задумчивость.
Чудак-человек!
Впрочем, она продолжала весело болтать и только дивилась мысленно, зачем он пригласил ее пройтись по парку.
Может, вздумал посвятить ее в тайну своей любви к большеногой медсестре в Гонконге?
Внезапно он повернулся к ней, перебив ее на полуслове, так что ей стало ясно, что он не слушал. Лицо его побелело как мел.
– Мне нужно вам сказать одну вещь.
Она бросила на него быстрый взгляд и прочла в его глазах тяжкую тревогу.
Голос его прозвучал глухо, не совсем твердо.
Но она еще даже не успела подумать о причине его волнения, как он снова заговорил:
– Я хотел просить вас стать моей женой.
– Вот уж не ожидала, – сказала она и от удивления уставилась на него во все глаза.
– Неужели вы не знали, что я вас люблю безумно?
– Вы этого никак не проявили.
– Я очень нелепо устроен.