Она поглядела на него с безошибочно рассчитанной улыбкой.
– А если б я решила броситься головой в омут, когда бы вы хотели на мне жениться?
У него вырвался короткий счастливый вздох, бледные щеки залила краска.
– Сейчас.
Теперь же.
Как можно скорее.
В свадебное путешествие уедем в Италию.
На август и сентябрь.
Значит, не придется проводить лето с родителями в каком-нибудь пасторском домике, снятом за пять гиней в неделю.
Перед глазами сверкнуло объявление о помолвке на странице «Морнинг пост» – ввиду того что жених должен вернуться на Восток по месту работы, свадьба состоится теперь же.
Свою мать она знает – можно не сомневаться, она и по этому случаю сумеет наделать шума; на какое-то время Дорис, во всяком случае, окажется в тени, а когда будут праздновать свадьбу Дорис, куда более пышную, она, Китти, уже будет далеко.
Она протянула Уолтеру Фейну руку.
– Мне кажется, вы мне очень нравитесь.
Только дайте мне время к вам привыкнуть.
– Значит, согласны? – перебил он.
– Похоже, что так.
12
В то время она его почти не знала, да и теперь, хоть они были женаты уже около двух лет, знала немногим лучше.
Поначалу она ценила его доброту, ей льстила его страстность, явившаяся для нее полной неожиданностью.
Он был до крайности внимателен и заботлив, спешил исполнить каждое ее желание.
Вечно дарил ей какие-то мелочи.
Если ей случалось прихворнуть, никакая сиделка не могла бы лучше за ней ухаживать.
Самое скучное ее поручение он воспринимал как милость.
И был безукоризненно вежлив.
Вставал, когда она входила в комнату, подавал ей руку, чтобы выйти из машины; встретив ее на улице, снимал шляпу, никогда не входил без стука к ней в спальню или в будуар.
Обращался с ней не так, как у нее на глазах большинство мужчин обращались со своими женами, а так, будто оба они были гостями в имении у общих друзей.
Все это было приятно, но немножко смешно.
Ей было бы с ним легче, будь он попроще.
И супружеские их отношения не способствовали душевной близости.
Его страстность граничила с яростью, истеричность сменялась слезливой чувствительностью.
Ее сбивало с толку, до чего это оказалась эмоциональная натура.
Сдержанность его происходила то ли от робости, то ли от многолетнего самообуздания. И недостойным казалось, что, когда она лежала в его объятиях, он, так всегда боявшийся сболтнуть глупость, показаться смешным, утолив свою страсть, способен был нелепо сюсюкать.
Однажды она жестоко его оскорбила – рассмеялась и сказала, что он болтает несусветную чушь.
Она почувствовала, как разом ослабели обнимавшие ее руки, он умолк, а через минуту отодвинулся от нее и ушел к себе в спальню.
Ей не хотелось обижать его, и дня через два она сказала:
– Дурачок ты, да говори все, что хочешь, я не против.
Он ответил виноватым смешком.
Очень скоро она поняла, что он, несчастный, не умеет отвлечься от себя и это его связывает.
Когда на каком-нибудь сборище начинали петь хором, он не мог заставить себя раскрыть рот.
Сидел, улыбался, чтобы показать, что ему весело, но улыбка была наигранная, смахивала на язвительную усмешку, и чувствовалось, что, на его взгляд, вся эта веселящаяся публика – дурачье.
Он не мог заставить себя участвовать в играх и развлечениях, которые общительная Китти так любила.
На пароходе, когда они плыли в Китай, устроили маскарад, но он наотрез отказался наряжаться.
И ее расхолаживало, что он так явно считал все это пустой тратой времени.
Сама она готова была болтать без умолку, смеяться по любому поводу.
Его молчаливость сбивала с толку.
Выводила из себя его манера оставлять ее беглые замечания без ответа.
Правда, ответа они не требовали, но все же какого-то отклика она ждала.
Если шел дождь и она говорила:
«Льет как из ведра», ей хотелось услышать:
«Да, прямо ужас!»