Очень хорошо, что он наконец узнал правду.
Она его ненавидит, глаза бы ее на него не глядели.
Да, она рада, что между ними все кончено.
И пусть оставит ее в покое.
Он столько времени изводил ее, пока уговорил стать его женой. Теперь с нее хватит.
– Хватит, – твердила она вслух, дрожа от ярости. – Хватит!
Хватит!
У ворот их сада остановился автомобиль.
А вот и шаги Уолтера на лестнице.
18
Когда он вошел в комнату, сердце ее бешено колотилось и руки тряслись, хорошо, что она лежала на диване.
Она держала открытую книгу, делая вид, будто он застал ее за чтением.
Он секунду постоял на пороге, и взгляды их встретились.
Сердце у нее упало, холод пробежал по всему телу, она передернулась.
Появилось то чувство, о котором говорят – точно кто-то прошел по твоей могиле.
Он был бледен как мел, таким она видела его лицо только раз, когда они сидели в Гайд-парке и он просил ее стать его женой.
Темные глаза, неподвижные и непроницаемые, казались неестественно большими.
Он все знает.
– Ты сегодня рано, – сказала она.
Губы у нее дрожали, едва выговаривая слова.
Она боялась, что от страха потеряет сознание.
– Да нет, как обычно.
И голос показался незнакомым.
Как будто он нарочно хотел придать своим словам небрежно-вопросительную интонацию.
Заметил он, что она дрожит всем телом?
Она еще удержалась, чтобы не вскрикнуть.
Он опустил глаза.
– Сейчас оденусь.
Он вышел из комнаты.
Она была совсем разбита.
Несколько минут оставалась неподвижной, наконец с трудом приподнялась, словно еще не оправилась от долгой болезни, и встала с дивана.
Боялась, что не удержится на ногах.
Хватаясь за столы и стулья, выбралась на веранду и кое-как по стенке дошла до двери в свою спальню.
Надела вечернее платье, а когда вернулась в будуар (гостиной они пользовались только для званых вечеров), он стоял у столика и разглядывал иллюстрации в журнале.
Она замерла на пороге.
– Пойдем вниз?
Обед готов.
– Я заставила тебя ждать?
Ужас как дрожат губы.
Когда же он заговорит?
Они сели за стол, и на минуту воцарилось молчание.
Потом он что-то сказал, и самая обыденность его слов придала им какой-то зловещий смысл.
– «Эмпресс» сегодня не прибыл, – сказал он, – очевидно, задержался из-за шторма.
– А должен был прибыть сегодня?
– Да.
Она взглянула на него и увидела, что он смотрит вниз, в тарелку.
Он сказал еще что-то, такое же незначащее, насчет предстоящего теннисного турнира.
Обычно голос у него был приятный, богатый интонациями, но сейчас он говорил на одной ноте, до странности неестественно.
Казалось, его голос доносится откуда-то издалека.
И взгляд был обращен то в тарелку, то на стол, то на стену, где висела картина.