– Надо полагать, что так.
Этот издевательский тон пуще разжег ее ярость.
Она почувствовала, что может больнее его ранить, если сохранит спокойствие.
– Я не очень образованная и не очень умная.
Я самая нормальная молодая женщина.
Мне нравится то, что нравится людям, среди которых я выросла.
Я люблю танцы, теннис, театр, люблю хороших спортсменов.
Ты прав, с тобой мне всегда было скучно.
То, что тебе нравится, для меня пустой звук, и я об этом не жалею.
В Венеции ты таскал меня по бесконечным музеям, когда мне гораздо интереснее было бы играть в гольф в Сандвиче[4].
– Знаю.
– Мне очень жаль, что я не оправдала твоих ожиданий.
К сожалению, как мужчина ты всегда был мне противен.
За это ты вряд ли можешь меня осуждать.
– Я и не осуждаю.
Китти легче было бы справиться с такой ситуацией, если бы он злобствовал, бушевал.
За это она могла бы отплатить той же монетой.
В его сдержанности было что-то сверхчеловеческое, и никогда еще он не вызывал у нее такой ненависти.
– По-моему, ты вообще не мужчина.
Почему ты не вломился в спальню, когда знал, что я там с Чарли?
Мог хотя бы попробовать исколотить его.
Побоялся, да?
Но не успела она это выговорить, как залилась краской – ей стало стыдно.
Он не ответил, но в его глазах она прочла ледяное презрение.
На губах его промелькнула тень улыбки.
– Возможно, мне, как некоему историческому персонажу, гордость не позволяет лезть в драку[5].
Китти, не придумав ответа, только пожала плечами.
Еще минуту он не спускал с нее неподвижного взгляда.
– Кажется, я сказал все, что хотел сказать. Раз ты отказываешься ехать со мной в Мэй-дань-фу, я подаю на развод.
– Почему ты не согласен, чтобы истицей была я?
Наконец-то он отвел глаза.
Он откинулся в кресле, закурил.
Молча докурил сигарету до конца.
Потом бросил окурок, улыбнулся и опять посмотрел на Китти.
– Если миссис Таунсенд заверит меня, что разведется с мужем, и если он даст мне письменное обещание жениться на тебе не позже чем через неделю после того, как оба судебных решения вступят в силу, тогда я выполню твою просьбу.
Что-то было в его тоне обескураживающее.
Но чтобы не уронить себя, она приняла его слова милостиво и с достоинством:
– Ты очень великодушен, Уолтер.
К ее удивлению, он громко расхохотался.
Она вспыхнула от гнева.
– Чему ты смеешься?
Не вижу ничего смешного.
– Прошу прощенья.
Видно, чувство юмора у меня несколько своеобразное.
Она нахмурилась.
Хотелось сказать ему что-нибудь злое, обидное, но ничего подходящего не пришло в голову.
Он взглянул на часы.
– Ты смотри не опоздай, если хочешь застать Таунсенда на работе.
Если ты решишь ехать со мной в Мэй-дань-фу, выезжать нужно послезавтра.
– Ты хочешь, чтобы я ему сказала сегодня?