Лицо его с правильными прямыми чертами казалось очень строгим.
Кто бы поверил, что порой его озаряет такая ласковая улыбка.
Он читал спокойно, точно был от нее за тысячу миль; она видела, как он переворачивает страницы, как переводит глаза со строчки на строчку.
О ней он не думал.
А когда стол накрывали и появлялся обед, он откладывал книгу и коротко взглядывал на нее (забыв, что лицо его на свету, он не старался смягчить его выражение), и она с испугом читала в его глазах физическую гадливость.
Это пугало ее.
Неужели от его любви ничего не осталось?
Неужели он действительно задумал ее погубить?
Да нет же, это был бы поступок сумасшедшего.
И легкая дрожь пробирала ее при мысли, что Уолтер, может быть, не вполне нормален.
30
Ее носильщики, долго шагавшие молча, вдруг заговорили, и один из них попытался жестом и непонятными словами привлечь ее внимание.
Она посмотрела в ту сторону, куда он указывал, и там, на вершине холма, увидела ворота. Она уже знала, что ворота воздвигнуты в память какого-нибудь знаменитого ученого или добродетельной вдовы, – с тех пор как они сошли на берег, она уже видела много таких сооружений; но эти ворота, черные на фоне заходящего солнца, показались ей особенно причудливыми и прекрасными.
А между тем зрелище это почему-то ее встревожило: в нем таился какой-то смысл – она смутно чувствовала это, но не могла бы выразить словами. Что это, угроза, насмешка?
Они вступили в бамбуковую рощу, и стволы склонялись над дорогой, словно хотели задержать паланкин; и, хотя в этот вечер не было ни ветерка, узкие зеленые листья чуть подрагивали.
Создавалось впечатление, будто меж стволов кто-то прячется и следит за ней.
Они подошли к подошве холма, рисовые поля кончились.
Носильщики бодрым шагом стали подниматься в гору.
Весь склон покрывали зеленые холмики, теснившиеся близко-близко друг к другу, так что поверхность получалась рубчатая, как песчаный пляж во время отлива. И это тоже было знакомо: в точности такое место встречалось им на подходе к каждому густонаселенному городу.
Кладбище!
Теперь стало ясно, почему носильщик обратил ее внимание на ворота, венчающие холм: конец пути был уже близок.
Они прошли под воротами, и носильщики остановились, чтобы переложить палки от паланкина с плеча на плечо.
Один из них вытер потное лицо грязной тряпкой.
Дорога пошла под гору.
По обеим сторонам лепились грязные домишки.
Уже темнело.
И вдруг носильщики взволнованно залопотали и одним прыжком, резко встряхнув паланкин, прижались к стене.
Китти тут же поняла, чего они испугались: пока они стояли, громко переговариваясь, навстречу быстро и молча прошло четверо крестьян, несущих гроб, новый, некрашеный, в сумерках он казался совсем белым.
Сердце у Китти заколотилось от страха, гроб проплыл мимо, а носильщики все стояли как вкопанные, словно не могли заставить себя сдвинуться с места.
Но вот сзади раздался окрик, и они тронулись.
Теперь они шли молча.
Еще через несколько минут они круто свернули в ограду.
Паланкин опустили на землю.
Долгая дорога осталась позади.
31
Дом был одноэтажный, с верандами. Сразу с порога Китти оказалась в гостиной.
Она села и стала смотреть, как кули один за другим вносят в дом тяжелую кладь.
Уолтер во дворе распоряжался, что куда нести.
Она очень устала и даже вздрогнула, услышав незнакомый голос:
– Можно войти?
Ее познабливало.
В таком нервном состоянии ей вовсе не улыбалось с кем-то знакомиться.
Какой-то человек выступил из темноты – длинная узкая комната была освещена всего одной лампой – и протянул ей руку.
– Уоддингтон.
Я помощник полицейского комиссара.
– А-а, знаю, таможня.
Мне говорили, что вы здесь.
В полумраке она разглядела только, что он худой и маленький, не выше ее ростом, с лысой головой и бритым лицом.
– Я живу внизу, в начале подъема, но вы мимо моего дома не ехали.
Я подумал, вы, наверно, совсем выдохлись, пойти ко мне обедать не захотите, потому и заказал для вас обед здесь и сам назвался к вам в гости.