Но пьянел он безобидно, весело, точно сатир, стащивший бурдюк у вздремнувшего пастуха.
Он болтал о Гонконге, где у него было много знакомых, расспрашивал о них.
В прошлом году он побывал там на скачках и теперь вспоминал лошадей и их владельцев.
– Кстати, а как там Таунсенд? – спросил он вдруг. – Займет он пост губернатора?
Китти почувствовала, что краснеет, но муж не смотрел на нее.
Он ответил: – Очень возможно.
– Да, он из таких.
– Вы с ним знакомы? – спросил Уолтер.
– А как же.
Один раз вместе плыли из Англии.
Из-за реки послышались удары гонга и треск хлопушек.
Там, совсем близко от них, корчился в страхе город, и смерть, внезапная и безжалостная, металась по извилистым улицам.
А Уоддингтон заговорил о Лондоне, о театрах.
Он был в курсе всего, что шло на лондонских сценах, рассказал, какие спектакли видел сам, когда в последний раз приезжал в Англию в отпуск.
Он смеялся, вспоминая шутки низкопробного комика, вздыхал, восторгаясь красотой опереточной дивы.
С явным удовольствием похвастался, что на одной из самых среди них знаменитых женился его родственник, он однажды завтракал у них, и она подарила ему свою фотографию – непременно покажет, когда они будут обедать у него в управлении.
Уолтер поглядывал на гостя с холодной насмешкой, но гость, очевидно, забавлял его, и он старался проявить интерес к вещам, в которых, как знала Китти, ничего не смыслил.
А Китти, сама не зная почему, снова поддалась страху.
В доме умершего миссионера, так близко от зараженного города, они словно были отрезаны от всего мира.
Три одиноких человека, чужие друг другу.
Обед кончился, она встала.
– Вы не обидитесь, если я пожелаю вам спокойной ночи?
Я иду спать.
– А я откланяюсь, – ответил Уоддингтон. – Доктор, наверно, тоже валится с ног.
Завтра нам надо выйти пораньше.
Он пожал Китти руку.
На ногах он держался твердо, а глаза блестели ярче прежнего.
– Я за вами зайду, – сказал он Уолтеру. – Поведу вас знакомиться с городским головой и с полковником Ю, а потом в монастырь.
Да, работы вам здесь хватит.
33
В ту ночь ее мучили странные сны.
Словно ее несут в паланкине, и чувствуется, как его покачивает, потому что носильщики идут размашистым, неровным шагом.
Они входили в города, большие и сумрачные, и к ним сбегались толпы любопытных.
Улицы были узкие, кривые, а в открытых лавках, полных экзотических товаров, с их появлением прекращалась торговля – и продавцы, и покупатели замирали на месте.
Потом они приблизились к мемориальным воротам, и причудливые их очертания внезапно ожили, стали похожи на машущие руки индусского бога, а сверху раздавались отзвуки язвительного смеха.
Но тут появился Чарли Таунсенд, обнял ее, поднял с сиденья и сказал, что все это было ошибкой, он совсем не хотел обойтись с ней так дурно, ведь он ее любит и не может без нее жить.
Она чувствовала на губах его поцелуи и, плача от счастья, спрашивала, почему же он поступил так жестоко, но, спрашивая, уже знала, что это не имеет значения.
А потом раздался хриплый возглас, их разлучили, и между ними торопливо и молча прошли кули в синих лохмотьях – они несли гроб.
Она проснулась от страха.
Их дом стоял на склоне крутого холма, из окна ей была видна узкая река глубоко внизу, а за рекой – город.
Только что рассвело, от реки поднимался белый туман, окутавший джонки, причаленные тесно одна к другой, как горошины в стручке.
Сотни джонок, беззвучных и загадочных в призрачном свете, словно обитатели их во власти колдовских чар, словно не просто сон, а некто странный и грозный обрек их на эту неподвижность и безмолвие.
Утро разгоралось, и солнце коснулось тумана, так что он засветился белым, как призрак снега на угасающей звезде.
На реке уже было светло, стали видны несчетные джонки и густой лес их мачт, но выше, впереди, поднималась непроницаемая светящаяся стена.
И вдруг из этого белого облака выступила высокая, массивная, мрачная крепость.
Казалось, ее не просто открыло взору всепроникающее солнце – скорее, она возникла из пустоты, по мановению волшебной палочки.
Она повисла над рекой, как твердыня жестокого владыки варварского племени.
Но волшебник, строивший ее, работал быстро, и вот уже с одной стороны ее увенчала зубчатая стена; а еще через минуту из тумана проглянуло, все в пятнах солнечных бликов, скопище зеленых и желтых крыш.
Они казались громадными, не складывались в общий рисунок. Если и образовали узор, то неуловимый для глаза, капризный и замысловатый, но невообразимо прекрасный.
То была уже не крепость и не храм, но волшебные чертоги некоего владыки богов, недоступные для смертных.