– Не знаю.
То ли вы ему так противны, что он не может к вам подойти без содрогания, то ли он сохнет от любви, которую по каким-то причинам считает нужным скрывать.
Я уж спрашивал себя, не в порядке ли самоубийства вы оба сюда приехали.
Китти еще во время эпизода с салатом заметила, как удивился Уоддингтон и как испытующе потом оглядел их.
– По-моему, вы придаете слишком большое значение нескольким листикам латука, – пошутила она и тут же встала. – Пошли домой?
Вы наверняка соскучились по стаканчику виски с содовой.
– Вы-то, во всяком случае, не героиня.
Вы напуганы до смерти.
Вы уверены, что не хотите отсюда уехать?
– А вам какое дело?
– Я бы вам помог.
– Неужели выражение тайного горя, написанное на моем лице, и вас покорило?
Взгляните на мой профиль, нос-то длинноват.
Он задумчиво поглядел на нее, и в его ярких глазах светилась лукавая насмешка, но рядом с ней, как тень, как отражение дерева в реке, у которой оно растет, была удивительная доброта.
У Китти даже слезы на глаза навернулись.
– Вы не можете уехать?
– Не могу.
Они прошли под раскрашенными воротами и спустились с холма.
Подходя к дому, опять увидели труп нищего.
Уоддингтон взял ее под руку, но она высвободилась.
Остановилась.
– Ужасно, правда?
– Что именно?
Смерть?
– Да, все остальное кажется таким мелким, пошлым.
Он и на человека не похож.
Смотришь на него, и не верится, что когда-то был живой.
А ведь еще не так давно он мальчонкой носился по холмам, запуская змея.
Она едва удержалась, чтобы не разрыдаться.
39
Несколько дней спустя Уоддингтон, сидя у Китти и потягивая из большого стакана виски с содовой, завел речь о монастыре.
– Тамошняя аббатиса – весьма примечательная женщина, – сказал он. – Сестры мне рассказывали, что она принадлежит к одному из знатнейших семейств Франции, но к какому – не говорят. Она, видите ли, не хочет, чтобы это стало известно.
– Что же вы ее не спросите, если это вас интересует? – улыбнулась Китти.
– Знали бы вы ее, вы бы поняли, что ей просто невозможно задавать нескромные вопросы.
– Уж наверно, она примечательная, если даже вас держит в страхе Божием.
– У меня к вам от нее поручение.
Она просила вам передать, что хотя вы, вполне возможно, и не отважитесь сунуться в самый очаг эпидемии, но, если вы не против, ей доставило бы большое удовольствие показать вам монастырь.
– Очень любезно с ее стороны.
Я и понятия не имела, что она знает о моем существовании.
– Я говорил ей о вас. Я туда заглядываю раза два в неделю узнать, не требуется ли моя помощь. Ну и муж ваш, вероятно, рассказывал им о вас.
Вы должны быть готовы к тому, что они вами безмерно восхищаются.
– Вы католик?
Его лукавые глазки блеснули, забавная рожица сморщилась от смеха.
– Ну что вы ухмыляетесь?
– «Из Назарета может ли быть что доброе?»[7] Нет, я не католик.
Я причисляю себя к англиканской церкви. Это, пожалуй, самая безобидная формула, когда хочешь сказать, что, в сущности, ни во что не веруешь. Десять лет назад, когда аббатиса сюда приехала, она привезла с собой семерых монахинь, сейчас из них осталось в живых только три.
Понимаете, Мэй-дань-фу даже в лучшие времена не курорт.
Они живут в самом центре города, в самом бедном квартале, тяжело работают и никогда не отдыхают.
– Значит, их теперь только три, не считая аббатисы?
– О нет, кое-кто прибавился.