Китти чувствовала на себе ее оценивающий взгляд, долгий и откровенный, до того откровенный, что не казался невежливым.
Словно эта женщина считала своим долгом о каждом составить себе собственное мнение и у нее даже мысли не возникало о необходимости притворяться.
Степенно и учтиво она предложила гостям садиться и села сама.
Сестра Сен-Жозеф, все еще улыбающаяся, но присмиревшая, осталась стоять чуть позади настоятельницы.
– Я знаю, вы, англичане, любите чай, сейчас его подадут.
Но должна извиниться, это будет чай по-китайски.
Мистер Уоддингтон, я знаю, предпочел бы виски, но этим я, к сожалению, не могу его угостить.
– Полноте, ma mere, вы говорите так, как будто я завзятый алкоголик.
– Хорошо бы вы могли сказать, что вы вообще не пьете, мистер Уоддингтон.
– Во всяком случае, я не могу сказать, что пью умеренно.
Она засмеялась и перевела его непочтительное замечание на французский для сестры Сен-Жозеф, а на него поглядела с нескрываемой лаской.
– К мистеру Уоддингтону мы не должны быть слишком строги. Он столько раз выручал нас, когда мы оказывались совсем без денег и не знали, как накормить наших сирот.
Молоденькая китаянка, та, что открыла им дверь, вошла с подносом, на котором стояли китайские чашки, чайник и тарелка с бисквитным печеньем под названием «мадлен».
– Попробуйте «мадлен», – сказала настоятельница, – сестра Сен-Жозеф испекла их сегодня специально для вас.
Они заговорили о всякой всячине.
Настоятельница спросила у Китти, давно ли она в Китае, очень ли утомила ее дорога из Гонконга.
Спросила, бывала ли она во Франции и как переносит гонконгский климат.
Разговор шел дружеский, но самый обыденный, однако окружающая обстановка придавала ему особенную остроту.
В комнате было тихо, не верилось, что находишься в гуще большого города.
Здесь царил покой.
А за стенами свирепствовала эпидемия, и горожан, со страху потерявших голову, удерживала от эксцессов только сильная воля человека, который и сам был наполовину бандит.
Лазарет в монастырской ограде был полон больных и умирающих солдат, в сиротском приюте, которым ведали монахини, четвертая часть детей погибла.
Китти, как-то невольно притихнув, поглядывала на знатную даму, что так любезно занимала ее разговором.
Она была в белом, белизну ее одеяния нарушал только красный крест на груди.
Среднего возраста, лет сорок – пятьдесят, точнее сказать трудно, бледное лицо почти без морщин, а впечатление, что она уже не молода, создавала главным образом ее величавая осанка, уверенная манера и худоба ее сильных красивых рук.
Лицо удлиненное, с большим ртом и крупными ровными зубами, нос изящный, хотя и не маленький; но напряженное, трагическое выражение придавали всему лицу глаза под тонкими черными бровями.
Глаза очень большие, черные, не то чтобы холодные – спокойно-внимательные, гипнотизирующие.
При виде ее сразу думалось, как хороша она, должно быть, была в молодости, но потом становилось ясно, что она из тех женщин, чья красота с годами проступает все явственнее.
Голос у нее был низкий, звучный, хорошо поставленный, и говорила она медленно как по-английски, так и по-французски.
Но самым поразительным в ней была властность, смягченная милосердием; чувствовалось, что она привыкла повелевать и послушание принимает как должное, но со смирением.
Она как бы сознательно опиралась на авторитет церкви.
И все же Китти догадывалась, что к человеческим слабостям она может отнестись по-человечески терпимо, а стоило увидеть улыбку, с какой она слушала неуемную болтовню Уоддингтона, чтобы с уверенностью сказать, что она не лишена живого чувства юмора.
Однако было еще в ней и нечто такое, что Китти чувствовала, но не могла назвать.
Нечто такое, что, несмотря на ее сердечный тон, держало собеседника на расстоянии.
42
– Monsieur ne mange rien[9], – сказала сестра Сен-Жозеф.
– У мосье вкус испорчен маньчжурской кухней, – отозвалась настоятельница.
Сестра Сен-Жозеф перестала улыбаться и чопорно поджала губы.
Уоддингтон озорно блеснул глазами и потянулся за печеньем.
Китти не поняла этого обмена репликами.
– Чтобы доказать, как вы несправедливы, ma mere, я авансом загублю превосходный обед, который меня ожидает.
– Если миссис Фейн хочет осмотреть монастырь, я буду рада все ей показать. – Настоятельница обратилась к Китти с виноватой улыбкой: – Жаль, что вы увидите его сейчас, когда у нас такой беспорядок.
Работы так много, а сестер не хватает.
Полковник Ю пожелал, чтобы наш лазарет мы предоставили больным солдатам, так что лазарет для наших сирот пришлось перевести в трапезную.
В дверях она пропустила Китти вперед, и они, в сопровождении сестры Сен-Жозеф и Уоддингтона, пустились в путь по прохладным белым коридорам.
Сначала они зашли в большую голую комнату, где группа девочек-китаянок прилежно занималась вышиванием.
При виде гостей девочки встали, и настоятельница показала Китти образцы их рукоделия.
– Мы продолжаем эти занятия, несмотря на эпидемию, так у них остается меньше времени думать об опасности.
В другой комнате девочки помоложе учились простому шитью – подрубали, сметывали; в третьей помещались самые младшие: малыши от двух до четырех лет.
Они шумно возились на полу, а завидев настоятельницу, сбежались к ней, черноглазые, черноволосые, хватали ее за руки, зарывались лицом в ее широкие юбки.