Чудесная улыбка озарила ее лицо, она гладила их по голове, произносила какие-то слова, в которых Китти, и не зная китайского, уловила нежную ласку.
Китти брезгливо передернулась – в этих детишках, одинаково одетых, желтокожих, чахлых, с приплюснутыми носами, не было ничего человеческого.
Они вызывали отвращение.
А настоятельница стояла среди них как воплощенное Милосердие.
Заметив, что она собралась уходить, они вцепились в нее и не отпускали, так что ей пришлось, все так же улыбаясь и приговаривая, высвободиться силой.
Эти-то крохи, во всяком случае, не видели в знатной даме ничего устрашающего.
– Вам, вероятно, известно, – сказала она, когда они опять очутились в коридоре, – что сироты они только в том смысле, что родители от них отказались.
Мы даем им несколько медяков за каждого ребенка, которого они сюда приводят, иначе они бы и трудиться не стали, а просто приканчивали бы их. – Она обратилась к сестре: – Сегодня новенькие есть?
– Четверо.
– Сейчас, с этой холерой, они больше, чем когда-либо, озабочены тем, чтобы не обременять себя лишними девочками.
Она показала Китти спальни, потом они оказались перед дверью с надписью «Лазарет».
Китти услышала стоны, громкие крики, словно жалобы бессловесных тварей.
– Лазарет я вам не покажу, – сказала настоятельница невозмутимо. – Это зрелище не из приятных. – Она вдруг словно что-то вспомнила. – Доктор Фейн сейчас здесь?
В ответ на ее вопросительный взгляд монахиня, весело улыбаясь, отворила дверь и проскользнула в лазарет.
Китти отшатнулась – при открытой двери несусветный шум зазвучал еще громче.
Сестра Сен-Жозеф вернулась к ним.
– Нет, он был раньше и обещал еще заглянуть.
– А как номер шесть?
– Умер, pauvre garcon[10].
Настоятельница перекрестилась, и губы ее зашевелились в безмолвной молитве.
Они пересекли внутренний дворик, там Китти увидела два длинных предмета, лежащие на земле и прикрытые синим полотнищем.
Настоятельница обратилась к Уоддингтону:
– У нас такая нехватка кроватей, что приходится класть их по двое на одну. А как только кто-нибудь умирает, его выносят из помещения, чтобы освободить место для следующего. – Потом улыбнулась гостье. – Теперь мы вам покажем капеллу.
Это наша гордость.
Один из наших друзей во Франции недавно прислал нам статую Пресвятой Девы в натуральную величину.
43
Капеллой звалась попросту длинная низкая комната с выбеленными стенами и рядами деревянных скамей; в глубине был алтарь, и там стояла статуя, гипсовая, грубо раскрашенная, очень яркая, новая, кричащая.
Позади нее картина маслом – распятие и обе Марии у подножия креста, в позах непомерной скорби.
Рисунок беспомощный, темные краски выбраны живописцем, слепым к красоте цвета.
По стенам шли изображения крестного пути, размалеванные той же незадачливой рукой.
Капелла была некрасивая, вульгарная.
Войдя, монахини преклонили колени и сотворили молитву, а поднявшись, настоятельница опять заговорила с Китти:
– Когда сюда что-нибудь везут, все, что может разбиться, разбивается, а статуя, которую подарил нам наш благодетель, доехала из Парижа целехонькая.
Это, безусловно, было чудо.
У Уоддингтона лукаво блеснули глаза, но он придержал язык.
– Запрестольный образ и путь на Голгофу написала одна из наших сестер, сестра Сент-Ансельм. – Настоятельница перекрестилась. – Она была подлинная художница.
К несчастью, ее унесла эпидемия.
Очень красиво это выполнено, правда?
Китти пробормотала что-то в знак согласия.
На алтаре лежали букеты бумажных цветов, подсвечники были до ужаса вычурны.
– Нам разрешено хранить здесь святые дары.
– Да что вы! – сказала Китти, ничего не поняв.
– В такое трудное время это для нас большое подспорье.
Они вышли из капеллы и повернули обратно, к той приемной, где сидели вначале.
– Хотите перед уходом посмотреть на тех крошек, которых нам принесли сегодня?
– Очень хочу, – сказала Китти.
Настоятельница отворила дверь в маленькую комнату через коридор.
На столе под покрывалом шло какое-то шевеление.
Сестра Сен-Жозеф откинула покрывало, и взору их предстали четыре крошечных голых младенца.
Они были очень красные и делали беспомощные движения ручками и ножками, на их китайских мордашках застыли смешные гримаски.