Теперь у нее нет к нему ненависти и нет обиды, а скорее растерянность и страх.
Нельзя не признать за ним замечательных достоинств, иногда она даже видела в нем какое-то странное, непривлекательное величие духа. Почему же тогда она не могла его полюбить, а продолжает любить человека, чье ничтожество теперь для нее несомненно?
Она столько передумала за эти долгие дни, что наконец поняла, что такое Чарлз Таунсенд. Пошляк, посредственность.
Если б только вырвать из сердца любовь, которая все еще там гнездится!
Если б забыть о нем!
Уоддингтон тоже высокого мнения об Уолтере.
Только она, Китти, не разглядела его достоинств.
Почему?
Потому что он любил ее, а она его не любила.
Что это за выверт человеческого сердца – презирать человека за то, что он тебя любит.
А вот Уоддингтон признался, что недолюбливает Уолтера.
Как и другие мужчины.
Эти две монашенки чуть не влюблены в него, сразу видно.
С женщинами он и держится иначе; несмотря на его застенчивость, в нем угадывается чудесная доброта.
45
Но самое сильное впечатление произвели на нее именно монахини.
Сестра Сен-Жозеф, ее веселые глаза и щечки-яблочки… она была одной из тех немногих, что приехали в Китай вместе с настоятельницей десять лет назад; на ее глазах ее товарки одна за другой умирали от болезней, лишений и тоски по родине, а она не поддалась ни унынию, ни страху.
Откуда в ней эта прелестная простодушная веселость?
А настоятельница… Китти вспомнила, как стояла с ней рядом, и опять ощутила смиренную робость и стыд.
Держится так просто, естественно, но ее врожденный аристократизм внушает благоговение, невозможно даже вообразить, что кто-нибудь может обойтись с ней непочтительно.
Для сестры Сен-Жо-зеф ее власть непререкаема, это сказывается и в ее позе и жестах, и в том, как она отвечает на вопросы; и Уоддингтон, нахал и насмешник, явно перед нею робеет.
Китти подумалось, что ей могли и не говорить, что настоятельница принадлежит к одному из знатнейших семейств Франции: вся ее повадка свидетельствует о родовитости, ее властность – черта женщины, даже не допускающей мысли, что ее могут ослушаться.
В ней сочетается милостивая снисходительность владетельницы замка и смирение святой.
В ее сильном, красивом, исхудалом лице строгость мученицы, и в то же время от нее исходит ласковая заботливость, и маленькие дети льнут к ней без стеснения и страха, уверенные, что она их не обидит.
Когда она смотрела на четверых новорожденных, улыбка ее была печальна, но прелестна – как луч солнца на дикой, безлюдной пустоши.
Слова, которые сестра Сен-Жозеф мимоходом сказала про Уолтера, тоже взволновали Китти; она знала, что он страстно желал иметь от нее ребенка, но никак не ожидала, что он, такой сдержанный, способен без всякого смущения, весело и ласково возиться с маленькими детьми.
Ведь обычно мужчины ведут себя с детьми беспомощно и глупо.
Странный он человек!
Но на этом волнующем переживании лежала какая-то непонятная тень (нет, видно, добра без худа!).
В спокойной веселости сестры Сен-Жозеф, а тем более в безупречной учтивости настоятельницы она чувствовала гнетущую отчужденность.
Они были приветливы, даже сердечны, но что-то держали про себя, тем давая ей почувствовать, что она для них – посторонний человек, всего лишь случайная знакомая.
Между ними и ею стояла преграда.
Они говорили на другом языке, не только вслух, но и в мыслях.
И она догадывалась, что, как только за нею закрылась дверь, они поспешили вернуться к прерванной работе и начисто забыли о ней, словно ее и на свете не было.
Она чувствовала, что ей заказан вход не только в этот нищий монастырь, но и в некий таинственный сад, о котором тоскует ее душа.
Она вдруг ощутила такое одиночество, какого не знала доселе.
Потому она тогда и заплакала.
И теперь, устало откинувшись в кресле, она вздыхала:
– Какое же я ничтожество!
46
В тот вечер Уолтер вернулся домой пораньше обычного.
Китти лежала в шезлонге у окна.
В комнате уже почти стемнело.
– Тебе не нужна лампа? – спросил он.
– Принесут, когда обед поспеет.
Говорил он с ней, как всегда, о пустяках, как с хорошей знакомой, ничто в его манере не позволяло заподозрить, что он таит в душе злобу.
Он никогда не смотрел ей в глаза и никогда не улыбался.
Но был неукоснительно вежлив.
– Уолтер, – спросила она, – что ты намерен делать, если мы не умрем от холеры?
Он ответил не сразу, лицо его было в тени.