Вот уж правда: он потому ее не прощает, что не может простить себя.
Ей показалось, что он тихо вздохнул, и она вскинула на него глаза.
Странная мысль пришла ей в голову, так неожиданно, что она чуть не вскрикнула.
Может быть, у него… как это говорится… разбито сердце?
48
Весь следующий день Китти думала о монастыре, а еще через день рано утром, вскоре после ухода Уолтера, взяв с собой служанку, чтобы послать за паланкинами, переправилась через реку.
Солнце только что взошло, и китайцы, заполнившие паром, – крестьяне в синих ситцевых рубахах и почтенные горожане в черном – наводили на мысль о душах умерших, которых перевозят через реку в царство теней.
А ступив на берег, они еще постояли на пристани, словно не зная, куда двинуться, и лишь потом по двое, по трое стали медленно подниматься в гору.
Улицы в этот час были безлюдны, так что город более, чем когда-либо, казался городом мертвых.
Редкие прохожие выступали из утренней дымки неясно, как призраки.
Небо было безоблачное; первые лучи солнца лили на землю ласковый свет; в это прохладное, погожее, радостное утро трудно было вообразить, что город задыхается в безжалостных когтях болезни, как человек, которого душит маньяк-убийца.
Не верилось, что природа (эта небесная лазурь, ясная, как сердце ребенка) так равнодушно взирает на то, что люди корчатся в муках и умирают во власти страха.
Когда паланкин опустили у дверей монастыря, нищий, лежавший на земле, поднялся и протянул руку за подаянием.
На нем были выцветшие бесформенные лохмотья, словно подобранные на свалке, в прорехах проглядывала кожа, жесткая, шершавая, выдубленная, как козлиная шкура; босые ноги поражали худобой, голова с шапкой грязно-серых волос (запавшие глаза, блуждающий взгляд) была головой юродивого.
Китти в испуге отшатнулась, носильщики стали грубо его отгонять, и, чтобы отделаться от него, Китти пришлось дать ему пару медяков.
Дверь отворилась, служанка объяснила, что Китти хотелось бы видеть настоятельницу.
Ее провели в уже знакомую душную приемную, где, казалось, никогда не открывали окна, и там она просидела так долго, что уже думала, о ней забыли доложить.
Наконец настоятельница появилась.
– Простите, что заставила вас ждать, – сказала она. – Меня не предупредили о вашем приходе, и я была занята.
– Это мне надо просить у вас прощения за беспокойство.
Я, кажется, пришла в неподходящее время.
Настоятельница с ласковой улыбкой предложила ей стул.
Но Китти заметила, что глаза у нее заплаканные.
Китти изумилась: у нее осталось впечатление, что к земным горестям эта женщина относится спокойно.
– У вас, наверно, что-нибудь случилось, – промолвила она смущенно. – Мне лучше уйти?
Я могу прийти в другой раз.
– Нет-нет.
Скажите мне, чем я могу быть вам полезна.
Дело в том… дело в том, что вчера вечером скончалась одна из наших сестер. – Голос ее сорвался, глаза наполнились слезами. – Скорбеть о ней грешно, я знаю, что ее простая, добрая душа отлетела к Богу, она была святая женщина; но не всегда легко побороть свою слабость.
Боюсь, и я бываю неразумна.
– Мне так жаль, – сказала Китти, – так ужасно жаль… – и всхлипнула от искреннего сочувствия.
– Она была из тех, что приехали со мной из Франции десять лет тому назад.
Теперь нас осталось только трое.
Я помню, мы сбились кучкой на конце парохода (как это сказать, на носу?), и когда пароход выходил из марсельского порта и мы увидели золотую статую на церкви Святой Марии Милостивой, мы все вместе прочитали молитву.
С тех самых пор, как я приняла постриг, я мечтала, что мне разрешат поехать в Китай, но, когда земля стала удаляться, я не удержалась и заплакала.
Не очень-то хороший пример я тогда подала моим дочерям, ведь я была их духовной матерью.
А сестра Сен-Франсис Ксавье – та, что вчера скончалась, – взяла меня за руку и стала утешать. Где бы мы ни были, сказала она, там и Франция, там и Бог.
Ее строгое прекрасное лицо исказилось от простого человеческого горя и от усилия сдержать слезы, противные ее рассудку и ее вере.
Китти отвернулась.
Она почувствовала, что наблюдать за этой борьбой непристойно.
– Я написала ее отцу.
Она, как и я, была единственной дочерью.
Они рыбаки, живут в Бретани. Для них это будет тяжелый удар.
Ох, когда же кончится эта ужасная эпидемия?
Сегодня утром у нас заболели две девочки. Спасти их может только чудо.
У этих китайцев нет никакой сопротивляемости.
Утрата сестры Сен-Франсис для нас очень чувствительна.
Работы так много, а нас теперь осталось еще меньше.
Наши сестры есть в других монастырях в Китае, они бы приехали с радостью; я думаю, любая монахиня нашего ордена отдала бы все на свете, чтобы сюда приехать (правда, отдавать-то им нечего). Но это почти верная смерть, и, пока мы хоть как-то справляемся, мне бы не хотелось множить жертвы.
– Вы облегчили мне дело, ma mere, – сказала Китти. – А то я уж думала, что явилась сюда в самую неудачную минуту.