В тот раз вы сказали, что сестрам трудно управляться с работой, и я хотела спросить, нельзя ли мне приходить сюда и помогать им.
Что делать – мне все равно, лишь бы приносить пользу.
Заставьте меня мыть полы, я и то скажу спасибо.
Настоятельница улыбнулась веселой улыбкой, и Китти подивилась, как легко эта гибкая натура поддается новым настроениям.
– Полы вам мыть не нужно.
Это, плохо ли, хорошо ли, делают сиротки. – Она примолкла и ласково оглядела Китти. – Милое мое дитя, вы не думаете, что сделали достаточно, приехав сюда с мужем?
Не у многих жен хватило бы на это мужества, да и может ли для вас быть занятие лучше, чем веселить и ублажать его, когда он возвращается к вам после рабочего дня?
Поверьте мне, ему тогда нужна вся ваша любовь и забота.
Китти трудно было выдержать ее взгляд, строго-оценивающий и в то же время насмешливо-ласковый.
– Мне решительно нечего делать с утра до вечера.
А когда у всех столько работы, бездельничать просто невыносимо.
Я не хочу вам надоедать, я знаю, что не могу посягать ни на вашу доброту, ни на ваше время, но говорю я вполне серьезно, и, право же, вы окажете мне благодеяние, если позволите хоть немножко вам помогать.
– На вид вы не особенно крепкая.
Третьего дня, когда вы были у нас, мне показалось, что вы очень бледненькая.
Сестра Сен-Жозеф даже подумала, что вы, может быть, ждете ребенка.
– Нет-нет! – воскликнула Китти и покраснела до корней волос.
Настоятельница рассмеялась негромким серебристым смехом.
– Тут нечего стыдиться, дитя мое, и ничего невероятного в этом предположении нет.
Вы сколько времени замужем?
– Бледная я всегда, но я очень здоровая и, уверяю вас, не боюсь никакой работы.
Настоятельница тем временем совсем овладела собой.
Она бессознательно приняла свой обычный властный вид и смотрела на Китти спокойно, словно оценивая ее возможности.
Китти ждала и нервничала.
– Вы по-китайски говорите?
– К сожалению, нет.
– Вот это жаль.
Я бы могла приставить вас к старшим девочкам.
С ними сейчас особенно трудно, боюсь, как бы они не… не отбились от рук? – закончила она на вопросительной ноте.
– А за больными я не могла бы ухаживать?
Я совсем не боюсь холеры.
Могла бы ходить либо за девочками, либо за солдатами.
Настоятельница, уже без улыбки, раздумчиво покачала головой.
– Вы не знаете, что такое холера.
Зрелище это страшное.
В лазарете санитарами работают солдаты, сестра только надзирает за ними.
А что касается девочек… нет-нет, и уверена, что ваш муж не одобрил бы этого. Это тяжелая, пугающая картина.
– Я бы привыкла.
– Нет, это исключено.
Мы все это делаем, потому что в этом наш долг и наше призвание, но для вас это вовсе не обязательно.
– Выходит, я ни на что не гожусь и ничего не умею.
Не могу я поверить, что меня совсем нельзя использовать.
– Вы мужу говорили о вашем желании?
– Да.
Настоятельница поглядела на нее так, словно хотела проникнуть в самую глубину ее сердца, но при виде встревоженного, умоляющего лица Китти опять улыбнулась.
– Вы, конечно, протестантка? – спросила она.
– Да.
– Это ничего.
Доктор Уотсон, миссионер, который умер, тоже был протестант, ну и что же?
Он относился к нам как нельзя лучше.
Мы ему очень, очень благодарны.