Теперь улыбка мелькнула на губах Китти, но она промолчала.
Настоятельница, видимо, что-то обдумывала.
И вот она встала с места.
– Вы очень добры.
Думаю, что я подберу вам занятие.
Теперь, когда сестра Сен-Франсис нас покинула, мы действительно не должны отказываться от помощи.
Когда вы могли бы приступить к работе?
– Хоть сейчас.
– Вот и хорошо.
Я довольна вашим ответом.
– Обещаю вам, я буду очень стараться.
Спасибо, что разрешаете мне попробовать.
Настоятельница отворила дверь в коридор, но на пороге задержалась.
Еще раз окинула Китти долгим проницательным взглядом, потом мягко коснулась ее руки.
– Не забывайте, дитя мое, душевный покой можно обрести не в работе или в удовольствиях, не в миру или в монастыре, а только в своем сердце.
Китти вздрогнула, но настоятельница уже вышла из комнаты.
49
Окунувшись в работу, Китти воспрянула духом.
Она отправлялась в монастырь каждое утро вскоре после восхода солнца, а домой возвращалась, когда солнце, клонясь к закату, уже заливало узкую реку и скопище джонок жидким золотом.
Настоятельница поручила ей группу младших девочек.
Мать Китти привезла в Лондон из своего родного Ливерпуля бесспорные хозяйственные способности, и Китти, несмотря на свой легкомысленный образ жизни, отчасти их унаследовала, хотя упоминала об этом только в шутку.
Она была неплохой кулинаркой и прекрасно шила.
Когда обнаружился этот ее талант, ей поручили обучать шитью младшую группу девочек.
Они кое-что понимали по-французски, а она каждый день узнавала от них по нескольку китайских слов, так что общаться им было нетрудно.
Другие часы она проводила с самыми маленькими, одевала и раздевала их, укладывала поспать.
Грудные младенцы были на попечении няни-китаянки, но Китти попросили присматривать и за ней.
Вся эта работа была не такая уж важная, и Китти хотелось делать что-нибудь потруднее, но настоятельница не внимала ее мольбам, а Китти относилась к ней с таким почтением, что перестала настаивать.
Первые несколько дней она лишь с усилием преодолевала легкое отвращение, которое вызывали в ней эти девчушки, все одинаково одетые, с торчащими черными волосами, круглыми желтыми лицами и глазами-смородинами.
Но она вспоминала, как в день ее первого посещения чудесно преобразилось лицо настоятельницы, когда ее обступили эти уродцы, и старалась побороть это чувство.
И постепенно, когда она брала на руки кого-нибудь из этих плачущих крошек – эта упала и расшиблась, у той режется зуб – и раз за разом убеждалась, что несколько ласковых слов, пусть и произнесенных на непонятном для них языке, прикосновение ее рук, ее мягкая щека, к которой прижималась плачущая желтая рожица, способны успокоить и утешить, неприятное чувство совсем пропадало.
Малышки безбоязненно тянулись к ней со своими младенческими горестями, и их доверие наполняло ее счастьем.
То же было и с девочками постарше, теми, которых она учила шить; ее трогали их широкие, понимающие улыбки и радость, которую им доставляли ее похвалы.
Она чувствовала, что они ее любят, и, польщенная, гордая, сама проникалась к ним любовью.
Но к одной из девочек она никак не могла привыкнуть.
Это была шестилетняя кретинка с огромной тяжелой головой на худеньком теле, большими пустыми глазами и слюнявым ртом, говорить она не умела, только хрипло бормотала отдельные слова. Она внушала гадливость и страх, и почему-то именно она особенно привязалась к Китти, ходила за ней по пятам, в какой бы конец комнаты она ни направилась, цеплялась за ее юбку, терлась лицом о ее колени.
Пыталась гладить ей руки.
Китти мутило от отвращения.
Она понимала, что девочка жаждет ласки, но не могла заставить себя до нее дотронуться.
Однажды в разговоре с сестрой Сен-Жозеф она высказала мнение, что такому ребенку лучше не жить.
Сестра Сен-Жозеф улыбнулась и протянула кретинке руку, а та подошла и ткнулась в эту руку своим выпуклым лбом.
– Бедняжка, – сказала монахиня. – Ее доставили сюда еле живую.
Волею провидения я как раз в это время оказалась у дверей.
Я увидела, что нельзя терять ни минуты, и тут же ее окрестила.
Вы не поверите, сколько труда мы положили на то, чтобы сохранить ей жизнь.
Три или четыре раза мы уже были готовы к тому, что ее душа вот-вот упорхнет на небо.
Китти молчала.
Сестра Сен-Жозеф, как всегда словоохотливая, стала судачить о чем-то другом.
А на следующий день, когда девочка подошла к Китти и тронула за руку, Китти заставила себя положить руку на ее большую безволосую голову.
Но девочка, с непоследовательностью помешанной, вдруг убежала, словно потеряв к ней всякий интерес, и ни в тот день, ни в последующие дни не обращала на нее внимания.
Китти не могла понять, чем она ей не угодила, пыталась приманить ее улыбками и жестами, но та отворачивалась и притворялась, что не видит ее.