– У нее удивительно красивые руки, – сказала Китти.
– А вы бы знали, как мало она их жалеет.
Она никакой работой не гнушается.
Когда они прибыли в этот город, здесь ничего не было.
Они построили монастырь.
Настоятельница сама нарисовала план и надзирала за работами.
С первого же дня они стали спасать бедненьких, никому не нужных девочек от «башни» и от жестоких рук повивальных бабок.
Вначале у них ни кроватей не было, ни стекла, чтобы отгородиться от ночного холода (ведь ночной холод – самое вредное для здоровья, добавила сестра Сен-Жозеф); временами у них не оставалось денег не только платить рабочим, но и на еду для себя; они жили, как простые крестьяне, да что там, во Франции крестьяне, вот хоть батраки ее отца, бросали бы такую пищу свиньям.
Тогда настоятельница созывала своих дочерей, они преклоняли колени и молились, и Пресвятая Дева присылала им денег.
То назавтра придет тысяча франков по почте, то какой-нибудь незнакомец, англичанин (подумать только – протестант!) или даже китаец, постучит в дверь в ту самую минуту и принесет пожертвование.
А один раз они дошли до того, что дали Богородице обет посвятить ей neuvaine[11], если она их выручит, и, поверите ли, на следующий день явился этот забавный мистер Уоддингтон, сказал, что вид у нас такой, будто мы не отказались бы от ростбифа, и подарил нам сто долларов.
Вот уж правда забавный он человечек, голова лысая, глаза хитрющие, а уж эти его шуточки… Mon Dieu[12], как же он калечит французский язык!
Но сердиться на него невозможно.
Никогда не унывает.
И эпидемия ему нипочем, веселится как на празднике.
Сердце у него французское и язык острый, прямо не поверить, что англичанин.
Вот только акцент.
Но иногда думается, что он говорит так плохо нарочно, чтобы посмешить.
Нравственностью он особой не отличается, это да, но, в конце концов, это его личное дело, – тут она, вздохнув и кивнув, пожала плечами, – он ведь холостяк, молодой мужчина.
– А чем плоха его нравственность? – спросила Китти с улыбкой.
– Да неужто вы не знаете?
Грех мне про это говорить, ну да что уж там.
Он живет с китаянкой, то есть не то чтобы с китаянкой, а с маньчжуркой.
Она, говорят, принцесса и любит его до безумия.
– Не может быть! – воскликнула Китти.
– А вот и может, я вам правду говорю.
Это большой грех, Бог этого не велит.
Вы разве не слышали, когда первый раз сюда приходили, он не хотел есть «мадлен», которые я нарочно для него испекла, а мать настоятельница сказала, что он испортил себе желудок маньчжурской кухней?
Она тогда на это самое намекала, он еще такую рожу скорчил.
А история эта очень даже интересная.
Он, говорят, работал в Ханькоу во время революции, когда там маньчжурцев резали, и по доброте своей спас жизнь нескольким членам одного из их знатных семейств.
Они в родстве с императорской фамилией.
И девушка эта в него влюбилась, ну а дальше сами можете догадаться.
А когда он уехал из Ханькоу, она сбежала из дому и последовала за ним, и так с тех пор и ездит за ним повсюду, так что он, бедный, смирился и содержит ее и очень, говорят, к ней привязан. Эти маньчжурки, они бывают очень миловидные… Но что же это я, меня дела ждут, а я тут с вами рассиделась.
Хороша монахиня.
Стыд, да и только.
52
У Китти появилось странное ощущение, будто она взрослеет.
Постоянная работа отвлекала ее мысли, то, что она узнавала о жизни и взглядах других людей, будило воображение.
Она приободрилась и чувствовала себя лучше.
Ей долго казалось, что она способна только плакать; теперь же она, к своему удивлению и даже стыду, то и дело ловила себя на том, что смеется.
Жить посреди страшной эпидемии стало казаться вполне естественным.
Она знала, что вокруг люди умирают сотнями, но почти перестала об этом думать.
Настоятельница запретила ей ходить в лазареты, и эти закрытые двери возбуждали ее любопытство.
Ей очень хотелось туда заглянуть, но она, конечно, попалась бы кому-нибудь на глаза, и тогда неизвестно, какому наказанию подвергнет ее настоятельница.
Вдруг ее прогонят, это было бы ужасно.
Она так привязалась к детям, они будут по ней скучать, они вообще не смогут жить без нее.
А однажды она вдруг подумала, что уже неделю как не вспоминала Чарлза Таунсенда и не видела его во сне.
Сердце громко стукнуло в груди – она исцелилась!
Теперь она может думать о нем равнодушно.