И обитать здесь будут уже не боги, a злые духи тьмы.
54
Они сидели на ступеньках маленькой пагоды (четыре лакированных столбика и высокая крыша, осеняющая бронзовый колокол) и смотрели на реку, как она лениво, по бесконечным излучинам уходила к зараженному городу.
Отсюда были видны его зубчатые стены.
Зной навис над ним, как погребальный покров.
Но река, хоть и текла так медленно, все же была в движении, и от этого возникало грустное чувство быстротечности жизни.
Все проходит, и если оставляет после себя след, то какой?
Китти казалось, что все они, все люди на земле, подобны каплям воды в этой реке, что безымянный поток всех влечет к морю.
Когда все так преходяще и ничтожно, стоит ли людям, раздувая мелочи до размеров важных событий, так терзать себя и других?
– Вы Харрингтон-Гарденз знаете? – спросила она Уоддингтона, задумчиво улыбаясь.
– Нет, а что?
– Да ничего, просто это очень далеко отсюда.
Там живут мои родители.
– А вы подумываете об отъезде домой?
– Нет.
– Отсюда вы, надо полагать, сниметесь месяца через два.
Эпидемия как будто пошла на убыль, а станет холоднее, так и совсем прекратится.
– Мне, пожалуй, будет жалко отсюда уезжать.
Она задумалась о будущем.
Какие у Уолтера планы, она не знала.
С нею он не делился.
Был холоден, вежлив, молчалив, непроницаем.
Две капли в реке, бесшумно текущей в неизвестность, такие неповторимые друг для друга, а на посторонний глаз неразличимые в общем потоке.
– Смотрите, как бы монахини не обратили вас в свою веру, – сказал Уоддингтон со своей лукавой усмешкой.
– Им некогда этим заниматься.
Да это для них и не важно.
Они бесконечно добры, вообще это удивительные женщины. А все-таки… не умею я это объяснить… нас разделяет стена.
Не знаю, в чем тут дело.
Как будто им известен секрет, который и есть для них самое важное, а я недостойна к нему приобщиться.
Это не вера, а что-то более глубокое и значительное. Они пребывают в своем мире, а нам туда доступа нет и не будет.
Каждый день, когда за мной закрывается дверь монастыря, я чувствую, что перестала для них существовать.
– Ну понятно, для вашего тщеславия это чувствительный афронт, – поддразнил он.
– Тщеславия? – Китти пожала плечами.
Потом с ленивой улыбкой обратилась к нему: – Почему вы мне никогда не рассказывали, что живете с маньчжурской принцессой?
– Чего еще эти старые сплетницы вам наболтали?
Для монахинь это же смертельный грех – обсуждать частную жизнь таможенных чиновников.
– Почему вы так болезненно это воспринимаете?
Уоддингтон скосил глаза вниз, словно придумывая ответ похитрее, а потом слегка пожал плечами.
– Афишировать тут нечего.
Навряд ли это способствовало бы моему продвижению по службе.
– Вы ее очень любите?
Он поднял голову, теперь на его некрасивом лице было выражение как у провинившегося школьника.
– Она ради меня бросила все – дом, семью, обеспеченное положение.
Уже много лет как от всего отказалась, лишь бы не расставаться со мной.
Я несколько раз прогонял ее, а она возвращалась. И сам от нее сбегал, а она меня опять настигала.
А теперь я махнул рукой – придется, видно, терпеть ее до конца дней.
– Она, наверно, любит вас до безумия.
– Странное это ощущение, – отозвался он, растерянно морща лоб. – Я ни минуты не сомневаюсь, что, если б я решительно ее отставил, она покончила бы с собой.
Не от обиды на меня, а совершенно естественно, потому что жить без меня не захотела бы.
Очень странно сознавать это.