А она жаждала сочувствия.
Когда ей так неожиданно открылось, что она беременна, в ней зародились странные надежды, неосознанные желания.
Она чувствовала себя слабой, оробевшей, одинокой, без единого друга на свете.
Как ни далеки они были с матерью, ее остро потянуло под материнское крыло.
Она тосковала о помощи, об утешении.
Уолтера она не любила и знала, что никогда не полюбит, но сейчас ей страстно хотелось, чтобы он ее обнял и можно было прижаться головой к его груди и заплакать счастливыми слезами. Хотелось, чтобы он поцеловал ее, хотелось обвить руками его шею.
Она заплакала.
Она столько лгала в последние месяцы, ложь давалась ей так легко.
Чем плоха ложь, если она – на благо?
Так легко сказать «да».
Она уже видела потеплевшие глаза Уолтера, его руки, протянутые к ней.
И не могла выговорить это слово. Не могла, и все.
Она столько пережила за эти горькие недели. Чарли и его отступничество, холера и бесконечные смерти со всех сторон, монахини, даже забавный пьянчужка Уоддингтон – все это произвело в ней перемену, она сама себя не узнавала. Ей казалось, будто какой-то двойник следит за ней с удивлением и страхом.
Нет, она должна сказать правду.
Какой смысл лгать.
Мысль ее сделала странный скачок: она вдруг увидела того мертвого нищего на земле, у стены участка.
Почему он ей вспомнился?
Она не рыдала. Слезы ее лились рекой, глаза были открыты.
Наконец она вспомнила про его вопрос.
Он ее спросил, он ли отец ребенка.
И теперь она ответила: – Не знаю.
Послышался тихий смешок, от которого ее бросило в дрожь.
– Нескладно получилось, а?
Как это на него похоже. Именно такого замечания от него можно было ждать, но у Китти упало сердце.
Понял ли он, как трудно ей было сказать правду (впрочем, поправилась она, совсем было не трудно, а просто невозможно иначе), оценил ли ее честность?
Собственные слова «не знаю, не знаю» стучали в мозгу.
Теперь уж их не возьмешь обратно.
Она достала из сумки платок и вытерла слезы.
Оба молчали.
На столе у кровати стоял сифон, Уолтер налил ей воды.
Он поддерживал стакан, пока она пила, и она заметила, как исхудала эта рука, красивая, с длинными пальцами, но буквально кожа да кости. И чуть дрожит. С лицом он мог совладать, а рука его выдала.
– Ты не обращай внимания, что я плачу, – сказала она. – Это я так, просто слезы сами из глаз льются.
Она выпила воду, он отнес стакан на место, сел на стул и закурил.
Вот он легонько вздохнул.
Ей уже доводилось слышать такие вздохи, от них всякий раз щемило сердце.
Он устремил невидящий взгляд в окно, а она, присмотревшись к нему, поразилась, до чего он похудел за последние недели.
Виски запали, кости лица выпирают наружу.
Платье висит на нем как на вешалке.
Кожа под загаром зеленовато-бледная.
Вид изможденный.
Он слишком много работает, спит мало, ничего не ест.
Несмотря на собственные горести и тревоги, она нашла в себе силы пожалеть его.
Как больно думать, что ничем не можешь ему помочь.
Он приложил руку ко лбу, словно у него разболелась голова, и ей представилось, что у него в мозгу тоже неотступно стучат слова «не знаю, не знаю».
Странно, что этот холодный, хмурый, застенчивый человек наделен любовью к самым маленьким. Мужчины часто и к своим-то равнодушны, но про него монахини сколько раз ей рассказывали, это их и трогало, и смешило.
Если он так любит этих китайчат, как же он любил бы своего ребенка!
Китти закусила губу, чтобы опять не расплакаться.
Уолтер взглянул на часы.
– Пора мне обратно в город.
У меня сегодня еще уйма работы. Ты как, ничего?