Он нахмурился, но не от гнева.
– Хорошеньких дел мы с тобой натворили, а? – сказал он.
– Ты все еще собираешься подать на развод?
Мне это теперь безразлично.
– Ты же знаешь, что, привезя тебя сюда, я тем самым отказался от права обвинения.
– Нет, я не знала.
Я, понимаешь, не специалист по супружеским изменам.
Что же мы будем делать, когда уедем отсюда?
По-прежнему будем жить вместе?
– Ох, давай лучше не загадывать так далеко вперед.
В голосе его была смертельная усталость.
58
Три дня спустя Уоддингтон зашел за Китти в монастырь (она, не находя себе места от беспокойства, сразу вернулась к работе) и повел, как было обещано, на чашку чаю к своей сожительнице.
Китти уже не раз обедала у него.
Дом был белый, квадратный, парадный, из тех, какие Таможня строит для своих служащих по всему Китаю. Столовая, где они обедали, гостиная, где пили кофе, были обставлены добротно и строго.
В обстановке ничего домашнего, не то отель, не то канцелярия, сразу видно, что эти дома – всего лишь случайное, временное жилище для сменяющихся обитателей.
Никому бы и в голову не пришло, что на втором этаже скрыта от посторонних глаз тайна, притом романтического свойства.
Они поднялись по лестнице. Уоддингтон отворил дверь.
Китти оказалась в большой голой комнате с белыми стенами, на которых развешаны были свитки со столбиками иероглифов.
За квадратным черным столом, в жестком кресле тоже черного дерева и покрытого сложной резьбой, сидела маньчжурка.
При виде Китти и Уоддингтона она встала, но не двинулась им навстречу.
– Вот она, – сказал Уоддингтон и добавил что-то по-китайски.
Женщина поздоровалась за руку.
Она была очень стройная, в длинном вышитом платье и выше ростом, чем ожидала Китти, привыкшая к уроженкам южного Китая.
На ней была бледно-зеленая кофта с узкими рукавами, прикрывавшими запястья; на черных, тщательно причесанных волосах красовался головной убор маньчжурских женщин.
Лицо было густо напудрено, щеки от глаз до самого рта нарумянены, выщипанные брови как тонкие черные черточки, рот ярко-алый.
На этой маске большие черные, слегка раскосые глаза горели, как два озера живого агата.
Не женщина, а раскрашенный идол.
Движения ее были неспешны, уверенны.
Китти показалось, что она немного робеет, но полна любопытства.
Пока Уоддингтон говорил с ней, она изредка кивала и взглядывала на Китти.
Китти поразили ее руки – невероятно длинные, тонкие, цвета слоновой кости, с накрашенными ногтями.
Никогда еще она не видела таких прелестных, томных, грациозных рук.
В них угадывалась родовитость несчетных поколений.
Она заговорила высоким, резким голосом – словно птицы защебетали в саду, – и Уоддингтон перевел Китти ее слова, что она рада ее видеть, и сколько ей лет, и сколько у нее детей?
Они сели на три жестких кресла вокруг квадратного стола, и бой подал чай, бледный и ароматизированный жасмином.
Маньчжурка предложила Китти зеленую жестянку с сигаретами «Три замка».
Кроме стола и кресел, в комнате почти не было мебели, только широкий спальный тюфяк с вышитым валиком в изголовье и два ларя сандалового дерева.
– Что она делает целыми днями? – спросила Китти.
– Немного рисует красками, изредка пишет стихи.
А по большей части просто сидит.
Курит, но умеренно, и я этому рад, поскольку в мои обязанности входит пресекать торговлю опиумом.
– А сами вы курите? – спросила Китти.
– Очень редко.
Честно говоря, я предпочитаю виски.
В комнате стоял слабый приторно-едкий запах, не то чтобы неприятный, но характерный, свойственный восточным домам.
– Скажите ей, что мне жаль, что я не могу с ней поговорить.
У нас, я уверена, нашлось бы что сказать друг другу.
Когда Уоддингтон перевел, маньчжурка бросила на Китти быстрый взгляд, в котором светилась улыбка.
Она сидела в своем пышном наряде, очень величественная, нисколько не смущенная, а глаза на раскрашенном лице были настороженные, загадочные, бездонные.