Она была неестественна, как кукла, и притом до того грациозна, что Китти перед ней казалась себе неуклюжей.
До сих пор Китти воспринимала Китай, куда забросила ее судьба, без особого внимания, немного свысока.
Так было принято в ее кругу.
Теперь же на нее повеяло чем-то потусторонним, таинственным.
Вот он, Восток, древний, неведомый, непостижимый.
Верования и идеалы Запада показались ей грубыми по сравнению с теми идеалами и верованиями, что словно воплотились в этом изысканно-прекрасном создании.
Перед ней была совсем другая жизнь, жизнь в совершенно ином измерении.
Перед лицом этой куклы с накрашенным ртом и настороженными раскосыми глазами искания и боли повседневного мира утрачивали всякий смысл.
Словно за размалеванной маской скрывалось огромное богатство глубоких, значительных переживаний, словно эти тонкие, изящные руки с длинными пальцами держали ключ к неразрешимым загадкам.
– О чем она думает целыми днями? – спросила Китти.
– Ни о чем, – улыбнулся Уоддингтон.
– Она изумительна.
Скажите ей, что я еще никогда не видела таких прекрасных рук.
Хотела бы я знать, за что она вас любит.
Уоддингтон улыбаясь перевел ее вопрос.
– Она говорит, что я хороший.
– Как будто женщины любят мужчин за их добродетели, – фыркнула Китти.
Рассмеялась маньчжурка всего один раз.
Это случилось, когда Китти, чтобы поддержать разговор, стала восхищаться ее нефритовым браслетом.
Она сняла браслет, и Китти попробовала его примерить, но, хотя рука у нее была маленькая, браслет на нее не налез.
Вот тут маньчжурка и рассмеялась, как ребенок.
Она сказала что-то Уоддингтону.
Потом позвала служанку, дала ей какое-то поручение, и та, исчезнув на минуту, вернулась с парой очень красивых маньчжурских туфель.
– Она хочет подарить их вам, если окажутся впору, – объяснил Уоддингтон. – Для комнат это очень удобная обувь.
– Они мне как раз, – сказала Китти не без самодовольства, но, заметив, как хитро ухмыльнулся Уоддингтон, быстро спросила: – А ей они велики?
– О да.
Китти рассмеялась, а когда Уоддингтон перевел, посмеялись и маньчжурка и служанка.
Немного позднее, когда Китти и Уоддингтон поднимались к ее дому, она повернулась к нему с дружеской улыбкой.
– Вы мне и не сказали, как сильно ее любите.
– А с чего вы это взяли?
– По глазам видно.
Странно. Это, наверно, все равно как любить призрак или грезу.
Мужчины вообще непредсказуемы. Я думала, вы как все, а теперь чувствую, что ничегошеньки о вас не знаю.
Проводив ее до калитки, он неожиданно спросил:
– Зачем вам нужно было ее увидеть?
Китти ответила, немного подумав:
– Я чего-то ищу, чего – сама не знаю.
Но знаю, что это очень важно и что, если найти, все пойдет по-другому.
Может быть, это известно монахиням; но когда я с ними, я чувствую, что они знают секрет, которым не хотят делиться.
Почему-то мне пришло в голову, что, если я увижу эту женщину, мне станет понятно, чего я ищу.
Может, она мне и сказала бы, если б могла.
– А почему вы думаете, что она это знает?
Китти искоса поглядела на него и ответила вопросом на вопрос:
– А вы это знаете?
Он пожал плечами.
– Дао. Путь.
Одни из нас ищут его в опиуме, другие в Боге, кто в вине, кто в любви.
А Путь для всех один и ведет в никуда.
59
Китти вернулась в уже привычную для нее рабочую колею и, хотя с утра чувствовала себя очень неважно, не давала себе распускаться.