– Не будем задерживаться, пошли. – Он шагнул в лодку и подал ей руку.
Переправа была недолгая, они сгрудились на носу, а перевозчица с привязанным к бедру младенцем одним веслом погнала лодку по неподвижной воде.
– Он заболел сегодня днем, – сказал Уоддингтон. – Вернее, вчера днем.
– Почему за мной сразу не послали?
Таиться было не от кого, но они говорили шепотом.
В темноте лица Уоддингтона не было видно, и Китти только чувствовала, как он весь напряжен.
– Полковник Ю хотел послать, он сам не позволил.
Полковник Ю все это время не отходил от него.
– Он должен был за мной послать.
Разве так можно?
– Ваш муж знал, что вы никогда не видели холерного больного.
Это очень страшно и отвратительно.
Он хотел избавить вас от этого зрелища.
– Как-никак он мой муж, – выговорила она задыхаясь.
Уоддингтон не ответил. – А почему теперь меня вызвали?
Уоддингтон дотронулся до ее руки.
– Дорогая моя, наберитесь мужества.
Нужно быть готовой к самому худшему.
Она громко застонала и тут же отвернулась, заметив, что солдаты на нее смотрят.
Глаза их таинственно блеснули во мраке.
– Он умирает?
– Я знаю только, какое поручение полковник Ю дал этому офицеру, когда посылал его за мной.
Сколько я понимаю, он уже без сознания.
– И никакой надежды?
– Мне страшно жаль, но боюсь, мы можем не застать его в живых.
Она содрогнулась.
Из глаз хлынули слезы.
– Понимаете, он очень истощен, никакой сопротивляемости.
Она раздраженно оттолкнула его руку.
Ее бесило, что он говорит таким тихим, сдавленным голосом.
Они причалили, и два кули, стоявшие на берегу, помогли ей выйти из лодки.
Паланкины их ждали.
Подсаживая ее, Уоддингтон сказал:
– Постарайтесь не распускаться.
Нервы вам еще понадобятся.
– Скажите носильщикам, чтобы торопились.
– Им дан приказ – бежать как можно быстрее.
Офицер, уже сидя в паланкине, крикнул что-то ее носильщикам.
Они подхватили паланкин, приладили палки на плечах и дружно тронули с места.
Подъем они одолели бегом, впереди каждого паланкина бежал человек с фонарем, а наверху, у водяных ворот, стоял сторож с факелом.
Офицер окликнул его, он распахнул одну створку ворот и пропустил их, обменявшись с носильщиками какими-то непонятными возгласами.
Эти гортанные звуки на чужом языке прозвучали в ночной темноте загадочно и тревожно.
Они стали подниматься по мокрым и скользким булыжникам мостовой, один из носильщиков офицера споткнулся.
До Китти донесся гневный окрик офицера, визгливый ответ носильщика, потом головной паланкин помчался дальше.
Улицы были узкие, извилистые.
Здесь, в городе, было совсем темно.
Город мертвых.
Они пронеслись по узкому переулку, свернули за угол, взбежали вверх по каким-то ступеням. Запыхавшиеся носильщики уже не бежали, а шли, молча, быстрым размашистым шагом; один из них на ходу достал рваный платок и вытер пот, заливавший глаза. Они без конца сворачивали то вправо, то влево, как в лабиринте. Порой можно было угадать, что у порога какой-нибудь запертой лавки лежит человеческая фигура, но невозможно было определить, проснется ли этот человек рано утром или не проснется никогда. В узких безлюдных улочках стояла жуткая тишина, и, когда где-то залаяла собака, натянутые нервы Китти совсем сдали.
Куда ее несут?
Этой дороге не будет конца.