– Сейчас он хотя бы уже не страдает, – сказал Уоддингтон.
Она опять склонилась над мужем.
Его пугающие глаза по-прежнему смотрели прямо вперед.
Непонятно было, видит он что-нибудь или нет, слышит ли, что говорится.
Она придвинула губы к его уху.
– Уолтер, чего тебе дать?
Ей казалось, что должно быть какое-то лекарство, которое можно ему дать, чтобы задержать эту быстро уходящую жизнь.
Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, она видела, что лицо его ссохлось.
Он был неузнаваем.
Немыслимым казалось, что за каких-нибудь несколько часов он стал настолько непохож на себя. Он вообще не был похож на человека: не человек, а сама смерть.
Ей показалось, что он хочет что-то сказать.
Она пригнулась ближе.
– Не суетись.
Было скверно, очень скверно, а сейчас ничего.
Китти ждала, что он еще скажет, но он молчал.
Самое страшное, что он лежит так тихо, точно уже приготовился к молчанию могилы.
Подошел какой-то человек, санитар или врач, и жестом велел ей отойти, а сам, склонившись над умирающим, обтер мокрой тряпкой его губы.
Китти еще раз шепотом воззвала к Уоддингтону:
– И никакой, никакой надежды?
Он покачал головой.
– Сколько он еще может прожить?
– Точно не скажешь.
Может быть, час.
Китти обвела глазами голую комнату, и взгляд ее остановился на внушительной фигуре полковника Ю.
– Можно мне побыть с ним вдвоем? – спросила она. – Совсем недолго, всего минуту.
– Разумеется.
Уоддингтон подошел к полковнику и поговорил с ним.
Тот поклонился и вполголоса отдал приказ.
– Мы будем за дверью, – сказал Уоддингтон, выходя с остальными. – Если что, позовите.
Теперь, когда неотвратимое завладело ее сознанием, как наркотик, разлившийся по жилам, когда она уже не сомневалась, что Уолтер умрет, у нее осталось одно желание – облегчить ему последние минуты, выдернув из его души отравленную занозу старой обиды.
Ей казалось, что если он перед смертью помирится с нею, то помирится и с самим собой.
Она думала не о себе, только о нем.
– Уолтер, умоляю, прости меня, – сказала она.
Из опасения сделать ему больно она его не касалась. – Я так перед тобой виновата.
Я так горько раскаиваюсь.
Он молчал.
Как будто не слышал.
Она не сдавалась.
Ей чудилось, что его душа – как бабочка, что бьется о стекло, и крылья ее отяжелели от ненависти.
– Милый.
Тень прошла по землистому, изможденному лицу.
Лицо даже не шевельнулось, но ей показалось, что его свела судорога.
Никогда еще она так к нему не обращалась.
Может быть, в его угасающем мозгу мелькнула мысль, смутная, почти неуловимая, что раньше она употребляла это слово не думая, относя его к собакам, к детям, к автомобилям.
А потом случилось самое страшное.
Она сжала руки, изо всех сил стараясь сдержаться: две слезы медленно поползли по его исхудалым щекам.
– О дорогой мой, родной, если ты когда-нибудь меня любил, а ты любил меня, я знаю, и я так ужасно с тобой поступила – прости меня.
Я уже не смогу доказать тебе, как я раскаиваюсь.
Сжалься надо мной.
Прости меня, умоляю.