И умолкла.
Смотрела на него не дыша, страстно ждала ответа.
И вот он попытался заговорить.
Сердце ее подскочило.
Да, она искупит все страдания, которые причинила ему, если сейчас, в последнюю минуту, ей удастся освободить его от груза застарелой злобы.
Губы его дрогнули.
Он не смотрел на нее..
Невидящие глаза упирались в белую стену.
Она наклонилась, чтобы лучше слышать.
Но он произнес совершенно отчетливо:
– Собака околела.
Она застыла, словно обратилась в камень.
Ничего не поняв, смотрела на него в горестной растерянности.
Это бессмыслица.
Бред.
Он не понял ни единого ее слова.
Не может быть, чтобы человек был так неподвижен – и все-таки жив.
Она ждала.
Глаза у него открыты.
Дышит или нет – не понять.
Ей стало тревожно.
– Уолтер, – шепнула она. – Уолтер.
Она рывком поднялась, внезапно охваченная страхом.
Повернулась и пошла к двери.
– Подите сюда, пожалуйста.
Он, кажется, не…
Они вошли.
Врач-китаец приблизился к постели, зажег электрический фонарик и посветил Уолтеру в глаза.
А потом закрыл их.
Сказал что-то по-китайски.
Уоддингтон обнял Китти за плечи.
– Умер.
Китти глубоко вздохнула.
Несколько слезинок скатились по щекам.
Это было не потрясение, какая-то оторопь нашла на нее.
Китайцы стояли кучкой, с беспомощным видом, словно не зная, что делать дальше.
Уоддингтон молчал.
Потом китайцы стали тихо переговариваться.
– Давайте я провожу вас домой, – сказал Уоддингтон. – Его перенесут туда.
Китти устало провела рукой по лбу.
Подошла к постели, наклонилась, осторожно поцеловала Уолтера в губы.
Она уже не плакала.
– Простите, что доставила вам столько хлопот.
Военные отдали честь, она с достоинством им поклонилась.
Они снова пересекли один двор, потом другой и сели в паланкины.
Уоддингтон закурил.
Дымок папиросы растаял в воздухе – вот она, человеческая жизнь!
64
Уже светало, кое-где китайцы открывали свои лавки, убирали ставни.
В темном закутке при свете свечи умывалась женщина.