Он открыт для обозрения два раза в неделю.
– Если б я жила в таком изумительном месте, у меня ни за что не хватило бы духу оттуда уехать.
– Это, конечно, известный памятник архитектуры.
Но жить в нем неуютно.
Если бы я о чем-нибудь жалела, так не об этом замке, а о другом, маленьком, где я жила ребенком.
Он находится в Пиренеях.
Там день и ночь шумит море.
Не скрою, порой мне хочется услышать, как волны разбиваются о скалы.
Китти почудилось, что настоятельница, угадав, какими мыслями подсказано ее последнее замечание, лукаво над нею подтрунивает.
Но они уже дошли до узкой, скромной наружной двери.
К великому удивлению Китти, настоятельница обняла ее и поцеловала сначала в одну щеку, потом в другую.
Это было так неожиданно, что Китти залилась краской и чуть не расплакалась.
– Прощайте, мое милое дитя.
Да благословит вас Бог. – Она на минуту прижала Китти к груди. – Помните, исполнять возложенные на вас обязанности – это еще мало, это не более похвально, чем омыть руки, когда они грязные. Что действительно важно – это исполнять свой долг с любовью. Когда долг и любовь будут слиты воедино, вот тогда на вас снизойдет благодать и вы познаете радость несказанную.
Дверь монастыря закрылась за нею в последний раз.
69
Уоддингтон проводил Китти до вершины холма; по дороге они ненадолго свернули к могиле Уолтера. Они простились у мемориальных ворот, и Китти, взглянув на них в последний раз, почувствовала, что может ответить на их загадочную иронию такой же иронией, своей собственной.
Она села в паланкин.
Один день сменялся другим.
Окружающие картины служили фоном для ее мыслей.
Каждую из них она видела как бы удвоенной, заключенной в круг, как в стереоскопе, и по-новому значительной, потому что ко всему, что она видела сейчас, добавлялось воспоминание о том, что она видела за неполных два месяца до того, когда проделывала тот же путь в обратном направлении.
Кули со своими ношами растягивались по дороге – то шли парами, тройками, то какой-нибудь один отставал и к нему примыкали еще двое; солдаты из охраны шагали вразвалку, со скоростью, рассчитанной на двадцать пять миль в день; служанку несли два носильщика, а Китти – четыре, не потому, что она была тяжелее, а чтобы не уронить ее достоинство.
Навстречу двигалась то вереница тяжело нагруженных кули, то чиновник-китаец в портшезе, бросавший на белую женщину испытующие взгляды; шли на рынок крестьяне в синих рубахах и огромных шляпах, семенили забинтованными ногами женщины, то молодые, то старые.
На пологих подъемах и спусках проплывали мимо квадратики рисовых полей, крепкие крестьянские дома, приютившиеся в бамбуковых рощах; проплывали нищие деревушки и людные города, окруженные стеной, как на картинках в старинном требнике.
Солнце уже не палило, как в разгаре лета; на заре, когда поля в неверном предутреннем свете мерцали как сказочные, было холодно, и тем приятнее потом казалось тепло.
Оно наполняло Китти тихим блаженством, которому она и не пыталась противиться.
Эти яркие картины, такие изысканные по краскам, поражающие своим изяществом и своеобразием, были как гобелен, на фоне которого, подобные призракам, плясали загадочные тени, порожденные ее воображением.
Они казались совершенно нереальными.
Мэй-дань-фу с его зубчатыми стенами вспоминался как раскрашенный холст в старинной пьесе, где сцена должна изображать город.
Монахини, Уоддингтон и маньчжурская принцесса, которая его любит, – персонажи в старинной пантомиме; а остальные – те, что крались по узким улочкам, и те, что умирали, – как безымянные статисты.
Конечно, все это что-то значит, но что именно?
Все они словно исполняют ритуальный танец, сложный и древний, и знаешь, что эти замысловатые телодвижения полны смысла, который очень важно понять, но ключа к разгадке нет и нет.
Китти казалось невероятным (по дороге шла старая женщина в синем, синее под солнцем блестело как лазурит, лицо ее, изборожденное мелкими морщинками, было как маска потемневшей слоновой кости; она шла, мелко перебирая крошечными ножками и опираясь на большой черный посох), казалось невероятным, что еще недавно она и Уолтер тоже участвовали в этом странном, непонятном танце, и притом исполняли в нем важные роли.
Она вполне могла умереть, а он и вправду умер.
Это не шутки.
Может, это всего лишь сон, от которого она внезапно проснется со вздохом облегчения?
Все это будто случилось очень давно, где-то очень далеко.
Удивительно, какими призрачными кажутся персонажи этой пьесы на солнечном фоне действительной жизни.
А временами Китти казалось, что она читает про все это в книжке и удивляется, почему судьба героев так мало ее трогает.
Даже лицо Уоддингтона, такое, казалось бы, знакомое, она уже не могла припомнить отчетливо.
Сегодня к вечеру они прибудут в город на Западной реке, где она сядет на пароход.
А оттуда всего одна ночь до Гонконга.
70
Сперва ей было стыдно, что она не плакала, когда Уолтер умер.
Такая бессердечность!
Ведь даже у этого китайца полковника Ю глаза были полны слез!
Смерть мужа ошеломила ее.
Не укладывалось в голове, что он больше никогда не войдет в комнату, никогда она не услышит, как рано утром он моется в деревянной китайской ванне.
Был живой человек – и нет его.
Монашенки ахали над ее христианским смирением, восхищались тем, как мужественно она несла свою утрату.