Уоддингтон – тот более прозорлив. От нее не ускользнуло, что при самом искреннем сочувствии он в душе все же чуточку над ней подсмеивался.
Конечно же, смерть Уолтера была для нее ударом.
Она не хотела, чтобы он умер.
Но и то сказать, ведь она его не любила, никогда не любила. Держаться с подобающим случаю печальным видом – этого требовали приличия; некрасиво, даже вульгарно было бы посвятить кого-нибудь в свои чувства; но притворяться перед самой собой она не могла, слишком много ей пришлось пережить.
Ей казалось, что хотя бы этот урок она извлекла из опыта последних месяцев – что, если бывает иногда необходимо солгать другим, лгать самой себе всегда отвратительно.
Ей было жаль, что Уолтер умер при таких трагических обстоятельствах, но жаль чисто по-человечески, как если бы речь шла о любом знакомом человеке.
Да, у него было много неоспоримых достоинств, горе в том, что ей он не нравился, он всегда нагонял на нее скуку.
Не то чтобы его смерть явилась для нее облегчением; она не покривив душой могла сказать, что, если бы одно ее слово могло вернуть его к жизни, она бы произнесла это слово; но было и смутное чувство, что с его смертью ей самой жить стало в каком-то смысле полегче.
Вместе они никогда не были бы счастливы, а расстаться было бы страшно трудно.
Такие мысли пугали ее: всякий, кто узнал бы о них, наверняка счел бы ее бессердечной, жестокой.
Ну так никто не узнает.
Возможно, что каждый хранит в сердце какую-нибудь позорную тайну и всю жизнь только и делает, что старается уберечь ее от посторонних глаз.
В будущее она особенно не заглядывала, никаких планов не строила.
Знала одно – что в Гонконге хочет провести как можно меньше времени.
О возвращении туда она не могла думать без ужаса.
Уж лучше бы странствовать без конца в паланкине по этим светлым, приветливым краям и, равнодушно взирая на фантасмагорию жизни, каждую ночь проводить под новой крышей.
Однако следовало все же обдумать хотя бы ближайшее будущее. В Гонконге она остановится в гостинице, надо разделаться с домом, заняться продажей мебели. С Таунсендом можно вообще не встречаться.
У него хватит такта не попадаться ей на глаза.
А все-таки один раз хотелось бы его повидать – только чтобы сказать ему, сколь невысокого она о нем мнения.
Но какое ей дело до Чарли Таунсенда?
Как полнозвучная мелодия арфы порой покрывает ликующим арпеджио сложные гармонии оркестра, так одна мысль неумолчно звучала в ее сердце.
Эта-то мысль придавала экзотическую красоту крестьянским полям, вызывала на ее бледных губах улыбку, когда проходил по дороге на рынок безусый юнец с горделивой осанкой и дерзким взором, населяла попутные города колдовской круговертью жизни.
Охваченный эпидемией город был тюрьмой, из которой она вырвалась, и новой, неведомой доселе стала синева небес и прелесть бамбуковых рощ, с неподражаемой грацией склонившихся над дорогой.
Свободна!
Вот мысль, которая пела в ее сердце, так что будущее, хоть и было темно, искрилось, как туман над рекой под первыми лучами солнца.
Свободна!
Свободна не только от докучных цепей и тех уз, что не давали дышать полной грудью; и не только от смертельной опасности, нависавшей над ней, но и от любви, ее унизившей; свободна от всяческих духовных связей, свободна, как бесплотный дух. А свобода означала и мужество, и готовность стойко встретить все, что бы еще ни ждало ее в жизни.
71
Когда пароход бросил якорь в Гонконге, Китти, до тех пор стоявшая на палубе, откуда любовалась оживленным движением в гавани, вернулась в каюту проверить, не забыла ли служанка что-нибудь уложить.
На ходу она погляделась в зеркало.
Платье на ней было черное (это монашенки перекрасили), но не траурное, и мелькнула мысль, что нужно будет сразу же этим заняться.
Траур послужит эффектным прикрытием для ее крамольных настроений.
В дверь каюты постучали.
Служанка открыла.
– Миссис Фейн!
Китти обернулась и увидела лицо, которого в первое мгновение не узнала.
Потом сердце ее подскочило, и она вспыхнула.
Дороти Таунсенд!
Это было так неожиданно, что она не знала, как быть, что сказать.
Но миссис Таунсенд переступила порог и для начала крепко ее обняла.
– О моя дорогая, я вам так сочувствую!
Китти дала себя поцеловать.
Ее немного удивила такая экспансивность в женщине, которую она всегда считала сухой и надменной.
– Вы очень добры, – проговорила она еле слышно.
– Пойдемте на палубу.
Ама позаботится о вещах, а я привела своих боев.
Она взяла Китти за руку, и Китти, покорно следуя за ней, увидела, что ее доброе загорелое лицо выражает искреннюю озабоченность.
– Ваш пароход пришел раньше времени, – сказала миссис Таунсенд. – Я чуть не опоздала.
Я бы не простила себе, если б мы разминулись.
– Неужели вы приехали меня встретить? – воскликнула Китти.