Содрогаясь и плача, она отбивалась от него, но прикосновение его крепких рук было неизъяснимо отрадно.
Она так истосковалась по его объятиям, так мечтала еще хоть раз испытать это счастье, и теперь вся дрожала, слабела.
Словно все тело ее растаяло и скорбь по Уолтеру переплавилась в жалость к самой себе.
– О, как ты мог поступить со мной так жестоко! – рыдала она. – Ведь я тебя любила больше жизни.
Никто никогда тебя так не любил.
– Родная.
Он стал ее целовать.
– Нет, нет, – молила она.
Он пригнулся к ее лицу; она отвернулась; он искал ее губы. Что это он говорит? Горячие, несвязные слова любви. А руки держат ее крепко, как ребенка, который заблудился и вот наконец дома, в безопасности.
Она тихо застонала.
Глаза ее были закрыты, лицо мокро от слез.
А потом он нашел ее губы, и божественный огонь разлился по жилам.
Это было блаженство, она сгорала дотла и вновь разгоралась, преображенная.
В своих одиноких снах, вот когда она бывала так счастлива.
Что он с ней делает?
Все равно.
Она уже не женщина, не человек, она – одно желание.
Он взял ее на руки, подхватил легко, как перышко, и понес, а она в упоении прижималась к нему. Голова ее упала на подушку, и не осталось ничего, кроме его поцелуев.
76
Она сидела на краю постели, закрыв лицо руками.
– Воды хочешь?
Она помотала головой.
Он подошел к умывальнику, налил в стакан воды и принес ей.
– На-ка выпей, тебе станет лучше.
Он поднес стакан к ее губам, она отпила немного, а потом в ужасе воззрилась на него.
Он стоял, глядя на нее сверху, и в глазах его поблескивал самодовольный огонек.
– Ну что, ты все еще считаешь меня негодяем?
Она опустила глаза.
– Да, но я знаю, что и сама не лучше.
Мне так стыдно.
– По-моему, ты очень неблагодарна.
– Теперь ты уйдешь?
– По правде говоря, пора.
Надо привести себя в порядок, пока Дороти не вернулась.
И вышел из комнаты пружинистой походкой.
Китти еще посидела на краю постели, вся сжавшись, как побитый щенок.
В голове было пусто.
Ее пробрал озноб.
Она с трудом встала на ноги и рухнула в кресло перед туалетным столом.
Погляделась в зеркало.
Глаза опухли от слез; лицо в красных пятнах.
Оно внушало ужас.
Но это было ее лицо.
Она не могла бы сказать, какое клеймо позора ожидала на нем увидеть.
– Свинья, – бросила она своему отражению. – Свинья.
И горько заплакала, склонившись головой на вытянутые руки.
Стыдно, так стыдно!
Что это было, что на нее нашло?
Ужас.
Она ненавидела его, ненавидела себя.